Виктор Малахов


«Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни…» (Откр. 2: 10). Помню раннее своё впечатление от этих пугающе-торжественных слов. Существуют духовные константы, исподволь, подспудно скрепляющие нашу жизнь. Слова Духа, обращённые к Ангелу Смирнской церкви, вспоминаешь не каждый день. Но порой, полагаю, вспоминать о них стоит.

Верность — кто сейчас, казалось бы, думает о ней? «Здесь стою, а могу как угодно» (О. Марквард) — вот лозунг настоящей реальности! За что нынче гранты дают, не подскажете?..

Впрочем, предаваться сарказму я здесь не намерен. Все мы знаем, в какое время живём. И вот приходят мне на память, в круговерти наших дней, стихи старого советского поэта Ильи Эренбурга о верности и об апостоле Фоме Неверующем:

«…Уж не потому ль, что он «неверный»,
Он молчал, когда его пытали?

Откровенно признáюсь: на стихи эти в душе моей отзывается многое. Хотелось бы только спросить: отчего же это ап. Фома – «неверный»? Неверующий он до определённого момента, да, но вот «неверный»… Нет, я бы его так не назвал.

В Евангелии от Иоанна, помимо памятного эпизода с вложением перстов в раны Христа, есть и такое упоминание об апостоле Фоме: когда Иисус собирался с учениками к умершему Лазарю, чтобы его воскресить, далёкий от веры в чудеса, но верный Учителю Фома обратился к собратьям-апостолам:

«Пойдём и мы умрём с ним» (Ин. 11 : 16)…

…Наверняка об этом кто-то уже писал — богословская литература неисчерпаема, — но мне здесь трудно не поддаться соблазну сравнить поведение апостолов Фомы и Петра. Тот был Камень веры — и предал, трижды отрёкся от своего Учителя; Фома не веровал — и не предал…

Вот, собственно, главное, что я хотел сказать.

Что такое верность?

Жить по обычаям страны ещё не значит хранить им верность. Жить, как вол, без оглядки на то и тех, кто вокруг, не означает быть верным другом, верным супругом. Верность, по меткому определению Алена Бадью — это способность строить свои отношения с ситуацией с точки зрения некоторого её событийного пополнения. Таким образом, она базируется на двух конститутивных моментах. Во-первых, ты оказываешься вовлечён в некое неординарное событие, глубоко преобразующее твою жизнь, будь то научное открытие, постижение собственного призвания, судьбоносная встреча и т. п. Во-вторых, ты осознаёшь, что истина этого события пререкаема, уязвима, что приверженность ей требует от тебя упорства: ты должен поставить на её защиту, как бы делегировать ей, своё собственное стремление быть. Экзистенциально невозможно быть верным тому, что, как таковое, в твоей верности не нуждается; так же невозможно оставаться чему-то верным, не рискуя собственным сердцем, собственной головой, не ставя на кон собственное бытие в текучем, играющем, чреватом всё новыми событиями мире.

В этом смысле, всякая верность консервативна и одновременно изобретательна: она живёт в напряжённом поиске новых констелляций, новых созвучий, позволяющих нам в меняющихся обстоятельствах оставаться при том, что нами постигнуто, при том, к чему мы призваны, – и с теми, кого мы любим. Верность требует от нас, чтобы мы всякий раз как бы входили в наши привязанности заново: мы верны любви, пока она каждое утро предстаёт перед нами in statu nascendi. В пору влюблённости это происходит само собой — ну а дальше простирается территория нравственной воли, территория верности.

Ибо верность, подобно долгу и справедливости — понятие жёсткое. Императив верности — не только наше внутреннее дело: в нашей верности нуждаются наши любимые, родина, правда; без неё не воплотится то, что составляет существо нашего призвания. Измена наша не только разрушает глубинный смысл нашего субъективного бытия, но и — что в данном случае принципиально важнее — делает несчастными наших близких, лишает защиты наш дом, глушит ростки, которые благодаря нам могли бы взойти. Мы в ответе за то, что открылось, доверилось нам. Разумеется, подобно неразделённой любви, случается и неразделённая верность — верность, не находящая ни отклика, ни признания: порой мы способны разглядеть в наших Других то, чего, возможно, они не видят в себе сами. Но и в этом случае мы несём ответственность за всё, что открыто нашему зрячему сердцу — даже если других свидетелей нет.

Моральная жёсткость императива верности связана и с тем, что верность влечёт за собой, как своё прямое следствие, неизбежность отказа. Человек верный способен сказать «нет»: «нет» другим, «нет» себе… Человек — существо конечное, и во все стороны сразу устремлён быть не может. Не должен. Несмотря на все постмодернистские штучки, самоопределение, как ни крути, есть самоограничение, приверженность одному требует отказа от другого. Это правда — как правда и то, что всегда очень важно, какое место в нашей жизни займёт отторгнутое нами. Хорошо, когда наше «нет» вырастает из совершенства любви, а не является следствием её нехватки. Живые люди, живые голоса – не сухие ветви, о которых можно просто забыть. Повторю: мы в ответе за всё, что нам открылось, что доверилось нам.

Начало высшего равенства, дарованное роду людскому, заключено, думается, в том, что каждому дано своё откровение, своё, скажем так, прикосновение к Абсолюту. Чаще такое прикосновение происходит, как известно, в юности — но уж кому как повезёт. Наша правда, наша любовь вдруг открываются нам ясно-ясно, навеки врезаются в нашу память, нашу душу; верность им в конечном счёте делает нас теми, кто мы есть. Да, эта верность консервативна: она ориентирует нас на «обудуществление» того, что нам дорого, как бы «сшивает» наше будущее с прошлым. Говоря точнее — с тем непрошедшим в нашем опыте, которое мы, рискуя собственным настоящим, стремимся отстоять для будущего. Для послезавтра. В этом отношении, если вспомнить об извечной оппозиции революции и культуры, верность явно на стороне культуры: она заживляет разрывы, наносимые временем; на крутых поворотах времён, подобных нашему, это её свойство представляется особенно значимым.

То-то и вспоминается апостол Фома…


Оформление: фрагмент картины «Неверие апостола Фомы» Караваджо (1602; источник).