Денис Семенов [1]
_____________________________________
Аннотация. В статье рассматривается понятие будущего как факта сознания, мыслительного конструкта — универсального средства преобразования действительности. Автор выделяет некие типы мышления о будущем, которые составляют его топологию. По мнению автора, это исчерпывающий список топологических категорий, с которых необходимо начинать любое футурологическое исследование.
Ключевые слова: будущее, утопия, дистопия, протопия, гетеротопия, ретротопия
_____________________________________
1
В тексте 1901 года «О пессимизме, оптимизме, ХХ столетии и многом другом» Лев Троцкий дает, как он сам признается, «ненаучную» классификацию людей с точки зрения их отношения к будущему, настоящему и прошлому.[2]
К сожалению, сколько-нибудь подробных описаний удостаиваются лишь оптимисты. По словам Троцкого, оптимист будущего
«не связан с прошлым ни антипатиями, ни симпатиями:
прошлое его интересует лишь постольку, поскольку из него родилось настоящее,
а настоящее — постольку, поскольку оно дает точки приложения силам,
творящим будущее. А это будущее — о! оно всецело владеет его симпатиями,
его надеждами, его помыслами… Этот третий тип может быть охарактеризован
как пессимист настоящего и оптимист будущего.»[3]
Оптимисту будущего, как ни странно, противостоит не пессимист будущего, а филистер, осуждающий романтического мечтателя, и «дипломированный жрец естествоведения», указывающий оптимисту на катастрофически малое время, приходящееся на развитие цивилизации. Впрочем, с противостоящими ему персонажами оптимист справляется довольно быстро, находя контраргументы к позиции каждого. Основная опасность исходит от наступившего века, который, кажется, не благоволит оптимисту будущего:
«Девятнадцатое столетие, во многом удовлетворившее
и в еще большем обманувшее ожидания оптимиста будущего,
заставило его главную часть своих надежд перенести на двадцатое столетие.
Когда он сталкивался с каким-нибудь возмутительным фактом, он восклицал:
Как? Накануне двадцатого века!..
Когда он развертывал дивные картины гармонического будущего,
он помещал их в двадцатом столетии…
И вот — это двадцатое столетие наступило! Что встретило оно у своего порога?
Во Франции — ядовитую пену расовой ненависти;
в Австрии — националистическую грызню буржуазных шовинистов;
на юге Африки — агонию маленького народа, добиваемого колоссом;
на “свободном” острове — торжествующие гимны в честь
победоносной алчности джингоистов-биржевиков;
драматические “осложнения” на Востоке;
мятежные движения голодающих народных масс — в Италии, Болгарии, Румынии.
Ненависть и убийства, голод и кровь…
Кажется, будто новый век, этот гигантский пришлец,
в самый момент своего появления торопится приговорить оптимиста будущего
к абсолютному пессимизму, к гражданской нирване.»[4]
Впрочем, негативные факторы оптимистом отметаются на основании того, что они — «настоящее», а не будущее. Для нас важно другое. Во-первых, мы вынуждены признать, что ХХ век стал веком воплощенного будущего. Как спустя сто лет выразился Франко «Бифо» Берарди,
«Идея будущего — центральная для идеологии и энергии двадцатого столетия,
она многими способами была смешена с идеей утопии. Несмотря на ужасы века,
утопическое воображение никогда не переставало давать новое дыхание
надежде на прогрессивное будущее, вплоть до кульминации 1968 года,
когда современные надежды оказались на грани уничтожения.»[5]
Более того, весь ХХ век Франко Берарди называет «столетием, которое верило в будущее», вплоть до 1977 года, когда возникла панк культура с ее лозунгом «No future».
Во-вторых, мы точно так же вынуждены признать, что сегодня пессимист будущего, так опрометчиво проигнорированный Троцким, полностью вытеснил из общественного дискурса оптимиста будущего и стал центральной фигурой размышлений о нем. В самом деле, о чем бы мы не говорили сегодня — идет ли речь об изменениях климата или ядерной войне, рынках капитала или высоких технологиях — будущее представляется нам преимущественно в антиутопических красках. И даже технооптимисты, проповедующие то Четвертую промышленную резолюцию (наступление которой откладывается по невыясненным причинам), то всеобщее изобилие, то экономику доступа, слегка смахивающую на коммунизм, любят страшилки вроде замены людей машинами на рабочем месте, вторжения машин в частную жизнь или постгуманистической биологии. Если говорить о развитии информационных, коммуникационных или о технологиях вообще, его социальные и биологические последствия неизменно принимают дистопическую форму.
2
Но самое главное даже не в этом, а в том, что будущее утратило ту роль, которую оно играло и то место, которое оно занимало всего 100 с лишним лет назад, когда Троцкий писал свою статью. Образ будущего существенно вылинял, и если мы серьезно собираемся рассуждать о будущем, нам придется убедиться в наличии (все еще) предмета исследования, поскольку количество пессимистических высказываний о будущем зашкаливает.
Ник Срничек и Алекс Уильямс рассуждают об этом в ностальгически-романтическом ключе:
«Куда делось будущее? Оно царило в наших мечтах на протяжении
большей части XX века. На политических горизонтах левых множились
образы освобождения, зачастую выраставшие из соединения политической власти
народа с раскрепощающим потенциалом технологии. От новых миров,
где не будет труда, до космического коммунизма советской эпохи,
от афрофутуризма с его торжеством синтетической и диаспорной природы
черной культуры до постгендерных чаяний радикального феминизма
— коллективное воображение левых превосходило самые смелые
сегодняшние мечты. Путем народного политического контроля
над новыми технологиями мы должны были сообща
изменить мир к лучшему.»[6]
В самом деле. Деятельность, ориентированная на будущее, — ее нет, как нет и носителей этой ориентации. Раньше были географические открытия, освоение космоса, научные прорывы. Сегодня географические открытия в прошлом — проблема в том, каждая ли точка пространства на планете оснащена камерами наблюдения. Освоение космоса превратилось в рутинную процедуру, а обещания полететь на Марс так и остались обещаниями Илона Маска. Наука же запуталась в проблемах собственных ограничений — смерть физики давно бы уже была зарегистрирована, если б не щедрое финансирование грантами исследований. Гуманитарная сфера, не ответив на вопросы, волновавшие людей столетиями, пошла исследовать колониализм (ища колониальные притеснения и апроприации буквально во всем), квир и гендер — что само по себе важно, но к будущему не имеет никакого отношения. Но главное — нет носителя, которому это было бы интересно. Если 200 лет назад это был человек модерна, 100 лет назад представитель нового революционного класса, а 50 лет назад — мальчишка, мечтающий стать космонавтом, сегодня это узкий специалист–футуролог, мечтающий о продаже своих услуг. Или писатель, ранее работавший в технологической компании, живописующий ужасы новых технологий — как они изменят привычный нам мир. Прежде, чем концептуализировать нечто, надо это нечто иметь. Получается, что будущее — исторически обусловленная категория, понятие из арсенала высокого модерна. И его исчезновение (или окончание?) в 70-х годах прошлого века было неслучайным, а вполне закономерным процессом — тем самым, который модерн заместил постмодерном? Возможно, исчезновение будущего — эффект пространственно-временного сжатия, которым Дэвид Харви объяснял перемены в восприятии пространства и времени:
«Восприятие пространства и времени изменилось, уверенность
в ассоциативной связи между научными и моральными суждениями рухнула,
эстетика восторжествовала над этикой в качестве главного фокуса
социального и интеллектуального интереса, образы господствуют над нарративами,
эфемерность и фрагментарность первенствует над вечными истинами
и сплоченными политическими действиями, а объяснения явлений сместились
из области материальных и политико-экономических обоснований
в направлении внимания к автономным
культурным и политическим практикам.»[7]
Алейда Ассман констатирует кризис темпорального режима Модерна. Изначально он был ориентирован на будущее, на избавление от любых привычек и стереотипов прошлого. Однако, с 80-х годов прошлого века (примерно тогда хоронил будущее Франко Берарди, хотя и по другим причинам) происходит переворот, который не только приводит к инверсии темпорального режима, но и замене историзма политикой памяти. Будущее, по словам Ассман, «само становится проблемой», темпоральный режим основывается на прошлом. И не в пассивном (прошлое прошло), а в активном ключе, вырывая из истории и пытаясь проработать «незакрытые гештальты» насилия, расизма, колониализма и гендерного неравенства. Точно так же, как темпоральный режим модерна мирился с пребыванием истории в музейно-историческом виде, нынешний темпоральный режим оставляет будущее на откуп технологий, намекая на знак равенства, стоящий между ними и будущим.
Впрочем, по мнению Ассман, будущее тоже меняет свое значение.
«Понятие будущего также расширило объем своего значения.
До сих пор сердцевиной будущего было нечто внезапное и неожиданное,
что могло стать как благом, так и злом. Другие ассоциации — это утопия,
воображаемое, новое. Такие значения будущего служили
двигателями модернизации, в возможностях которой наметились
определенные границы. Перспективы неустанного обновления и прогресса
оказались пустыми обещаниями. У такого будущего per se не хватает потенциала,
чтобы обеспечивать постоянное улучшение условий жизни. Это не значит,
что люди могут отказаться от будущего как открытого горизонта ожиданий.
Каждое новое, молодое поколение имеет право на собственную,
самостоятельную жизнь, на возможность строить и перестраивать жизнь
в соответствии со своими «идеалами. Многие из «огромных утопических
месторождений», о которых говорил Блох на вручении Премии мира,
ныне истощены, от них остались лишь зияющие кратеры. Но вместо них
растут другие, и «еще не осознанное, еще не существующее» служит
для каждого следующего поколения незаменимым ресурсом.
Импульсы для активных действий — то есть фантазии, мечты,
воображение, перспективные проекты, ориентиры и смыслы
— являются жизненно необходимыми, ибо нет ничего более человечного,
чем надежда на новую жизнь и желание увидеть свое будущее.»[8]
В частности, замечает Ассман, есть еще одно значение слова «будущее» — не как неизведанного и нового, но как продолжения прошлого и настоящего, как надежда на их сохранение. С этим образом связаны иные представления о будущем — такие как бессмертие, культурное наследие, преемственность и устойчивое развитие.
Ассман не развивает тему второго «значения» будущего и не говорит о том, что оно предпочтительнее первого, хотя явно ее симпатии на стороне этого «Present Continious» — будущего, которое не содержит того, к чему привыкла цивилизация Модерна — разрыва с прошлым, прихода нового и иного.
3
В утверждении неуничтожимости будущего Ассман безусловно права. Будущее — открытый горизонт ожиданий, который необходим каждому поколению и каждому человеку. Наш мозг устроен так, что мы сначала должны хотя бы в общих чертах представить себе желаемое, прежде чем строить что-либо. То, что мы воспроизводим эту операцию на разных уровнях (личностном, групповом, общественном) делает горизонт ожидания, будущее, универсальным способом мироощущения.
Будущее — мыслительный конструкт, необходимый для выживания человека и его группы как минимум со времен выделения из животного мира, и чем сложнее социум, тем более такой конструкт является необходимым. Природа будущего, как мыслительного конструкта, не всегда до конца и верно понимается. Иногда — можно даже сказать, в большинстве случаев — будущее рассматривается как нечто сущее, загадочным образом уже-присутствующее и влияющее на нашу жизнь оборотным ходом — контринтуитивным движением от будущего к прошлому. И все мастерство специалиста по работе с будущим (футуролога, например) состоит в разгадывании «энигмы будущего». В разных странах, особенно в Восточной Европе развелось множество «жрецов» будущего, которые иногда довольно успешно используют этот метод «гадания на кофейной гуще». Впрочем, введение различия между будущим и грядущим (avenir) должно несколько охладить пыл жрецов, отдав им на откуп пространство грядущего как «радикальный разрыв, прерывность с настоящим» (Жижек), [9] предоставив жрецам гадать на кофейной гуще сколько угодно, сосредоточившись на серьезных размышлениях о будущем.
Признание будущего мыслительным конструктом и информационным объектом дает исследователю возможность вести себя с будущим так, как подобает вести с категорией разума — без ложного пиетета и пафоса, рассматривая его инструментально, как свойство разума думать над основаниями и последствиями собственных действий.
Кроме того, оно дает возможность отойти от однозначного и неизменного образа, от монобудущего (как очевидной бессмыслицы) и перейти к анализу возможных вариантов. Будущее всегда множественно, всегда несет в себе различение. Если исследователь видит только один вариант развития событий, это может свидетельствовать только об ошибках в расчетах, узко взятом горизонте или игнорировании существенных факторов. Пока будущее остается будущим, оно всегда содержит альтернативу. И лишь вследствие перехода к настоящему теряет ее. Потому что все многообразие вариантов редуцируется к одной, уже воплощенной действительности. Этот процесс напоминает бифуркацию — позаимствованный из термодинамики термин, которым принято козырнуть в футурологических кругах. Необходимо лишь держать в голове то, что будущее — есть полностью идеальное, сконструированное состояние, игра нашего разума, а бифуркация, как переключение между стабильными состояниями — все же отражение конкретных физических процессов. Будущее же обладает бытием лишь в хармановском[10] смысле — наряду с капитализмом, единорогами и юным Вертером. То есть, онтологически оно, конечно, равноправно реальным объектам, но их реальными качествами не обладает.
Зато оно обладает экзогенной и топологической структурой. С экзогенной структурой особых трудностей не возникает: строгая геометричность рассуждений делает понятие будущего предикатом либо отрасли (будущее работы, будущее моей профессии, будущее этого поколения), либо географической реалии (будущее Украины, будущее США, будущее Британии), либо институтов или отношений (будущее семьи, будущее подворотни, будущее отношений между родителями и подростками). Топологическая же структура будущего интересна тем, что содержит способы мышления о будущем, количество которых конечно. Каждый раз, когда мы думаем о будущем, мы используем один из этих мыслительных приемов или несколько из них. Некоторые из них гомеоморфны, то есть могут трансформироваться из одного в другое произвольной обратимой непрерывной деформацией. Некоторые являются спутниками, или сателлитами других, отличаясь от них несколькими важными деталями, которые невозможно игнорировать.
Графически эти типы можно изобразить так: утопия и дистопия гомеоморфны, между ними полагается протопия, сущностно связанная с обоими экстремумами мышления о будущем, но не тождественная ему. Ретротопия является спутником дистопии. Особняком стоит гетеротопия, которую можно представить размещенной в перпендикулярной относительно экстремумов плоскости.
Главное же в том, что способы мышления о будущем исторически изменяются, трансформируются и становятся относительно популярными и распространенными в рамках эпохи.
4
Утопия — наиболее популярный и исторический древний тип размышлений о будущем. Он, как известно, обозначает желаемое, то есть позитивное (на момент проектирования) будущее. Утопическое проектирование применялось гораздо раньше (допустим, средневековыми милленаристами) и позже появление самого понятия в XVI веке. Можно сказать, что утопии сопровождают человечество на протяжении тысяч лет, и видоизменяются под влиянием времени. Неизменным спутником является утопий является пафос. Утопия сама по себе сопровождала революции или массовые беспорядки, а также предоставляла нарратив для основания (переоснования) государств. Делез и Гваттари считали утопию абсолютной детерриторизацией в тот момент, когда она соединяется с подспудными силами среды, в которой она существует:
«Именно в утопии осуществляется смычка философии с ее эпохой
— будь то европейский капитализм или уже грече «греческий полис.
И в том, и в другом случае, благодаря утопии, философия становится политикой
и доводит до кульминации критику своей эпохи. Утопия неотделима
от бесконечного движения: этимологически это слово обозначает
абсолютную детерриториализацию, но лишь в той критической точке, где она «соединяется с наличноотносительной средой, а особенно
с подспудными силами этой среды.»[11]
Сегодня утопия — жанр, дискредитированный практически везде в мире, кроме обществ, до сих пор руководствующихся и даже насаждающих метанарративы. Консерваторы, как справедливо отмечается, помещают Золотой век в прошлое, а неолиберализм вообще отметает утопию как таковую:
«К ней невозможно подойти утилитарно, здесь и сейчас,
её невозможно приспособить под текущие задачи, продиктованные
социальной модой. Поэтому она объявляется ненужным вымыслом,
не заслуживающим внимания. Это хорошо видно по насмешливому
и скептическому восприятию утопии современниками.»[12]
В том, что нынче утопии ушли из актуального политического дискурса, принято винить ХХ век — время, когда ряд утопий смог реализоваться на практике, приведя в ужас современный мир. По меткому выражению Франко «Бифо» Берарди,
«Возможно, знаменитый одиннадцатый тезис Маркса о Фейербахе
— центральный столп революционной методологии последних полутора веков
— просто необходимо опровергнуть. Маркс писал там, что
“философы до сих пор лишь различными способами объясняли мир;
дело в том, чтобы изменить его”
— и философы прошлого века пытались это сделать.
Результаты были катастрофичными.»[13]
Однако, помимо груза прошлого (который снимается забвением очень быстро), охлаждение к утопиям обуславливается еще двумя вещами. Первое, это — конкуренция со стороны денег, достаточное количество которых может обеспечить индивидуальную реализацию утопии, мотив «персональной лестницы на небо», открытой еще «осевым временем, но каждый раз означавший нечто не-денежное, до сих пор остается сильным мотивирующим фактором. Поэтому неолиберализм и отбрасывает утопию: всеобщая неолиберальная коммодификация и монетизация не может пережить иных целей, кроме целей личностного обогащения и победы в конкурентной борьбе. Неолиберализм предполагает, что утопия реализована «здесь-и-сейчас» или по крайней мере что предпосылки для ее реализации уже в наличности. Поэтому он не содержит утопических обещаний сам и не требует веры в них со стороны человека эпохи потребления. Исключения делаются для государственных утопий и политических мифов, с которыми политики побеждают на выборах. Но показатели электоральной активности и процент готовности защищать свою страну с оружием в руках, наблюдаемый в ведущих демократиях Европы и мира, говорят о том, что эффективность таких утопий и мифов крайне низка.
Вторую вещь, обуславливающую падение популярности утопий, понять сложнее. Возьмём один из последних примеров утопий высокого модерна — роман Ивана Ефремова «Туманность Андромеды». Среди картин живописуемого коммунистического будущего есть и такой пассаж:
«Суровая природа отодвинута рукой человека далеко на север,
и живительное тепло юга пролилось на эти равнины,
когда-то стынувшие под холодными тучами.»[14]
То есть фактически перед нами картина рукотворного изменения климата, множество раз с тех пор (книга Ефремова вышла в 1957 году) осужденная.
Еще более безапелляционен Ефремов в статье «Сражение за будущее» в журнале «Наука и жизнь»:
«Овладение биологическими механизмами наследственности
— дело уже более далекого будущего. Но и теперь правильное понимание
наследственности незамедлительно даст плоды, позволив изменять
строение полезных животных и растений или даже исправлять
врожденные недостатки человека.»[15]
В 20-х годах XXI века такая трактовка будущего вызывает отторжение. Но не потому, что Ефремов или люди его времени были какими-то монстрами, мечтавшими об изменении климата или повторению экспериментов фашистской евгеники. Дело, видимо, в структурных проблемах самой утопии: утопия всегда содержит мысли и идеи, которые в другой обстановке (пространственно-временных обстоятельствах) будут признаны антигуманными, нецелесообразными, неприемлемыми. То есть, утопия содержит свое отрицание. И это беда не одного Ефремова — подтверждение этого тезиса читатель может найти в любой утопии — от классической книги Мора до либертарианской утопии Розова. И даже упоминавшийся Ефремов не избежал действия этого противоречия: в середине 50-х он пишет устремленную в будущее «Туманность Андромеды», а в середине 60-х-социально-критический «Час быка», претендующий на все черты антиутопии, за который писатель (и роман) были репрессированы посмертно.
5
Антиутопия (или дистопия) — популярный литературный жанр, начало которого восходит к произведениям Олдоса Хаксли, Евгения Замятина и Джорджа Оруэлла. Дистопия практически затмила собой весь дискурс о будущем. Это связано и с тем, что «горизонт ожидания» в современном мире по преимуществу пессимистический, и с тем, что большинство утопий, как жанр — довольно скучные произведения, которые с интересом может читать разве что узкий специалист.
И все же дистопическое мышление сегодня превалирует. Дистопические произведения концентрируют наше внимание на катастрофе(ах), которая может случиться — будь то ядерная война, изменение климата, пагубное влияние технологий или все сразу.
Характерно, что к дистопии неолиберализм относится куда лучше, чем к утопии. Дистопические книги и фильмы массово выходят, на них ссылаются в своих речах политики и бизнесмены, зачастую дистопии (особенно кинопроизводства) становятся мощным аттрактором сбора средств на благотворительные цели.
Кажется, в структуре неолиберализма дистопия играет важную роль. Она «прощупывает» будущее на предмет развития нынешних тенденций, а заодно показывает обывателю, какова «альтернатива» неолиберальному правлению, красноречиво иллюстрируя тезис Тэтчер («there is no alternative»). Самое интересное, что сам момент катастрофы в дистопиях, как правило, не отражен. А постапокалиптическая жизнь изображается в терминах «клетки правил», открытой Д. Аджемоглу и Дж. Робинсоном.[16]
С дистопией сущностно связана ретротопия — способ мышления, который мог бы ассоциироваться с английским выражением future-in-the-past. Речь идет о необходимом событии, необходимость которого может быть установлена только ретроактивно, то есть оглядываясь назад. Как правило, это негативное событие, и его необходимость определяется нашими ожиданиями от него. Алармисты могут злорадно потирать руки («ведь мы же предупреждали!»), а простые граждане воспринимать случившееся как грядущее. Но, в принципе, ретротопия дает алгоритм работы с негативным будущим, неочевидный и контринтуитивный, но тем не менее, действенный. Как об этом писал Славой Жижек:
«…Если мы хотим правильно противостоять угрозе катастрофы,
мы должны ввести новое понятие времени, “времени проекта”,
замкнутого круга между прошлым и будущим:
будущее каузально порождается нашими действиями в прошлом,
а то, как мы действуем, определяется нашим прогнозом будущего
и нашей реакцией на этот прогноз. Мы должны сначала воспринять катастрофу
как нашу судьбу, как неизбежность, а затем, спроецировав себя в нее,
приняв ее точку зрения, ретроактивно вставить в её прошлое (прошлое будущего)
контрфактические возможности
(“если бы мы сделали то-то и то-то, катастрофа, в которой мы сейчас находимся,
не произошла бы!”), на основании которых мы можем действовать сегодня.»[17]
6
Протопию концептуализировал Кевин Келли. В книге «Неизбежно» он признает, что именно технологии проложили дорогу протопии:
«Протопия — это состояние трансформации, а не финальная точка.
Это процесс. В режиме протопии положение дел сегодня лучше, чем вчера,
пусть и совсем на немного. Это поступательное улучшение
или умеренный прогресс. Приставка “про-” в термине “протопия” несет смысловую нагрузку концепций “процесса” и “прогресса”. Этот постепенный прогресс не поражает своими масштабами. Его вообще легко не заметить, так как в результате мы получаем не меньше новых проблем, чем преимуществ. Сложности, с которыми мы сталкиваемся сегодня, обусловлены технологическими успехами, которых мы добились вчера, а технологические решения сегодняшних проблем станут корнем трудностей, ожидающих нас завтра. В этом замкнутом цикле как проблем, так и их решений кроется стабильное наращивание с течением времени небольшой чистой прибыли. С эпохи Просвещения и изобретения науки человечеству удается каждый год создавать немного больше, чем оно разрушает. Однако эти небольшие позитивные изменения на протяжении десятилетий суммируются в то, что можно назвать цивилизацией. О ее достижениях не снимают фильмы.»[18]
Протопический процесс — постоянная трансформация, он действует по принципу «завтрашний день лучше вчерашнего»:
«Наблюдать протопию сложно, потому что ее «суть в трансформации.
Это процесс, который постоянно меняет то, как все меняется, и,
помимо этого, трансформирует сам себя, определяя преобразования и рост.
Сложно поддерживать мягкий процесс, приводящий к таким изменениям.
Тем не менее важно его видеть.»[19]
Протопия представляет собой наиболее важный для неолиберализма способ думать о будущем. Ведь он не предполагает разрыва между настоящим и будущим (в точности как в способе преемственности Алейды Ассман), последователен в своих воззрениях на прошлое, настоящее и будущее, придает ценность настоящему как необходимому звену в цепочке событий, делает технологию предсказуемой и последовательной. Протопия чудесно вписывается в милую для неолиберализма предсказуемость, идеально подходит для презентаций руководству стран и компаний. Даже «age or uncertainty», век неопределенности, которым бизнесменов пугали еще в разгар ковида, был вписан в протопическую стратегию, как только стало понятно, как неопределенность убрать или обезвредить. Протопия близка бизнесу, поскольку она очень похожа на стратегию его выживания. Однако, Келли отказывает ей в присутствии в современном мире:
«Нас больше не манит счастливое будущее с летающими машинами.
В отличие от прошлого века, больше никто не мечтает оказаться
в далеком будущем. Многие всерьез его опасаются. Из-за этого сложно относиться
к будущему серьезно. В итоге мы застряли в настоящем времени
без поколенческой перспективы. Некоторые приняли точку зрения сторонников
теории сингулярности, которые убеждены в технической невозможности
представить будущее через сто лет. Из-за этого мы не видим своего будущего.
Эта «слепота» может просто оказаться неизбежным неприятием
современного мира. Возможно, на данном этапе развития цивилизации
и технологического прогресса мы существуем в постоянном
и неизменном настоящем, без прошлого и будущего.»[20]
7
Гетеротопия, открытая Мишелем Фуко, на первый взгляд имеет мало общего с размышлениями о будущем. Фуко был сам не слишком уверен в том, что написал о гетеротопиях: его текст об этом, написанный в 1967 году, был обнародован только весной 1984-го.
Для начала Фуко постулирует, что современное пространство гетерогенно, несмотря на галилеевский поворот, который установил бесконечность пространства:
«Пространство, где мы живем, пространство, увлекающее нас за пределы
самих себя, пространство, в котором как раз и развертывается эрозия нашей жизни,
нашего времени и нашей истории — это пространство, которое подтачивает нас
и изборождает нас морщинами, само по себе является еще и гетерогенным.
Иначе говоря, мы живем не в каком-то вакууме, внутри коего
можно располагать индивидов и вещей. Мы живем не в вакууме,
который окрашивается разнообразными оттенками; мы живем в рамках
множества отношений, определяющих местоположения, не сводимые друг к другу
и совершенно друг на друга не накладывающиеся.»[21]
Главное открытие Фуко в том, что такие места создавались и создаются каждой культурой. А это значит, что гетеротопии — неотъемлемая часть любого культурного кода. Грубо говоря, в любую эпоху люди хотят создавать места и пространства, которые функционируют не так, как привычное всем Пространство, а в Средневековье их вообще насчитывалось множество. И не просто функционируют — они бытийствуют по-другому и по-разному. В том числе обладают своим течением времени, даже современные пространства, несмотря на то что время сегодня подчинено и синхронизировано.
«Они открыты в сторону того, что — из чистой симметрии —
можно было бы назвать гетерохронией; гетеротопия начинает функционировать
в полной мере, когда люди оказываются в своего рода абсолютном разрыве
с их традиционным временем.»[22]
Фуко не привязывал гетеротопии к работе с будущим, однако он дал прием, который активно сегодня применяется в футуризме: открывать радикально иные пространства в сегодняшнем дне, создавать «островки будущего» сегодня. По сути, все стратегии ухода от настоящего и создания пространств и мест для мышления, творчества, искусства и проч., кардинально отличающиеся от привычных, в том числе течением времени — гетеротопны по своей природе. Например, подход Саймона Кричли, который в своей теории сопротивления государству как «образующего трещины (interstitial) дистанцирования» писал:
«Я утверждаю, что политику следует мыслить на расстоянии от государства,
дистанцируясь в конкретной ситуации. Точнее, в то время,
когда государство стремится насытить и контролировать все больше и больше сфер
общественной жизни, я утверждаю, что задачей радикальных
политических артикуляций является создание создающей трещины
дистанции внутри государственной территории, и пытаюсь показать,
как это может быть.»[23]
И далее он утверждает:
«Однако во избежание возможного недоразумения это расстояние
от государства находится внутри государства, то есть внутри и на территории
государства. Это, можно сказать, промежуточная дистанция,
внутренняя дистанция, которую нужно открыть изнутри. Я имею в виду,
как это ни парадоксально, то, что внутри государства нет дистанции.
Во времена предполагаемой “войны с террором” и во имя “безопасности”
государственный суверенитет пытается пропитать всю социальную жизнь.
Постоянная идеологическая мобилизация угрозы внешнего нападения
позволила ограничить традиционные гражданские свободы во имя
внутреннего политического порядка, так называемой
«национальной безопасности», где порядок и безопасность стали отождествляться.
Такова политика страха, где политическое можно определить вместе
с Карлом Шмиттом как деятельность, которая обеспечивает внутренний порядок
такой политической единицы, как государство, посредством
более или менее фантастической угрозы врага. В противовес этому,
радикальные политические артикуляции — это создание создающей трещины дистанции внутри территории государства.»[24]
Это пример применения гетеротопического приема: рамочные условия остаются прежними, но внутри этих рамок возникает альтернативное пространство (в данном случае – пространство политического, да еще и радикально другое, чем его описывал Карл Шмитт).
Возьмём на себя смелость сказать, что мышление о персональном и групповом будущем в качестве гетеротопий переживает сегодня настоящий бум. Гетеротопии проникли не только в исследования будущего (напомним конструкцию будущее=иное как попытку сделать шаг в сторону от безальтернативности настоящего), не только в архитектуру и городское планирование. Наличие персональных гаджетов предоставило возможность каждому создавать свой собственный мир и соответственно — приемлемое место будущего.
8
Что дают нам охарактеризованные вкратце топологические категории будущего?
Во-первых, они обогащают мышление о будущем, одновременно помещая его в некие рамки, за пределами которых оно больше походит на фантазм.
Во-вторых, они дают понимание того, что под влиянием времени и исторических обстоятельств определенные типы мышления о будущем могут маргинализироваться на фоне других и даже трансформироваться в другие (например, утопия а протопию, как произошло с проектом Ника Срничека и Алекса Уильямса «Изобретая будущее»).
В-третьих, категории топологии будущего предшествуют методам исследования, которыми сегодня владеет едва ли не каждый. Прежде чем приступать к выделению сценариев и их анализу, необходимо спросить себя, что мы хотим получить на выходе и в какой логике рассуждаем — хотим мы получить утопию или дистопию? А может стоит здесь помыслить нечто как гетеротопию? Не поступаем ли мы с данным событием слишком ретротопично?
Ответы на подобные вопросы могут существенно повысить качество футурологических исследований и повлиять на их ход: сегодня подобные исследования начинаются с момента, когда перечисленные выше вопросы отброшены, проигнорированы или исследователи не готовы к ответам на них.
Надо констатировать: сегодня в мире остается все меньше места для утопий, массовое сознание питается дистопиями, негативные события все чаще имеют ретротопичнскую природу, а запрос на создание гетеротопий превысил всякие разумные рамки. Но может, как раз в наших силах все изменить? Если помнить, что будущее — не более чем факт сознания.
_____________________________________
Библиография
Аджемоглу, Д., Робинсон, Дж. Узкий коридор (Москва: AST Publishers, 2021).
Ассман, А. Распалась связь времен. Взлет и падение темпорального режима модерна (Москва: Новое литературное обозрение, 2013).
Делез, Ж., Гваттари, Ф. Что такое философия? (Москва: Академический проект, 2009).
Ефремов, И. Туманность Андромеды (Москва: Кольцо, 2001).
Ефремов, И. «Сражение за будущее». Наука и жизнь, 1962, 8: 14–17.
Жижек, С. «Что нас ждёт впереди?» Сигма, [https://syg.ma/@Zakh/slavoi-zhizhiek-chto-nas-zhdiet-vpieriedi].
Келлі, К. Невідворотне. 12 технологій, які формують наше майбутнє (Київ: Наш формат, 2016).
Рахманинова, М. «Утопия как горизонт этического и условие политического». Akrateia, [https://akrateia.info/utopiia-kak-gorizont-eticheskogo-i-uslovie-politicheskogo/].
Срничек, Н., Уильямс, А. Изобретая будущее (Москва: Strelka Press, 2010).
Троцкий, Л. «О пессимизме, оптимизме, ХХ столетии и многом другом». Marxist internet Archive, [https://www.marxists.org/russkij/trotsky/works/trotl457.html].
Фуко, М. Интеллектуалы и власть. Статьи и интервью 1970-1984. Ч.3. (Москва: Практик, 2006).
Харви, Д. Состояние постмодерна. Исследование истоков культурных изменений (Москва: ВШЭ, 2021).
Харман, Г. Четвероякий объект. Метафизика вещей после Хайдеггера (Пермь: Hyle Press, 2015).
Berardi, F. After the future (Edinburgh: AK Press, 2011).
Berardi, F. The second coming (Cambridge: Pollity Press, 2019).
Critchley, S. Infinitely Demanding Ethics qf commitment, politics of resistance (London: Verso, 2007).
[1] Денис Семенов — политический философ и независимый исследователь из Киева. Выпускник исторического факультета Днепропетровского национального университета и аспирантуры ДНУ по специальности «социальная философия и философия истории», он долгое время занимался политическими технологиями и консультированием, управлением электоральными кампаниями и консалтингом для политических партий и благотворительных организаций в Украине.
[2] Лев Троцкий, «О пессимизме, оптимизме, ХХ столетии и многом другом». Marxist internet Archive, [https://www.marxists.org/russkij/trotsky/works/trotl457.html].
[3] Там же.
[4] Там же.
[5] Franco Berardi, After the future (Edinburgh: AK Press, 2011), p. 17.
[6] Ник Срничек и Алекс Уильямс, Изобретая будущее (Москва: Strelka Press, 2010), с. 9.
[7] Дэвид Харви, Состояние постмодерна. Исследование истоков культурных изменений (Москва: ВШЭ, 2021), с. 398.
[8] Алейда Ассман, Распалась связь времен. Взлет и падение темпорального режима модерна (Москва: Новое литературное обозрение, 2013), с. 265.
[9] Славой Жижек, «Что нас ждёт впереди?» Сигма, [https://syg.ma/@Zakh/slavoi-zhizhiek-chto-nas-zhdiet-vpieriedi].
[10] См.: Грэм Харман, Четвероякий объект. Метафизика вещей после Хайдеггера (Пермь: Hyle Press, 2015).
[11] Жиль Делез и Феликс Гваттари, Что такое философия? (Москва: Академический проект, 2009), с. 115.
[12] Мария Рахманинова, «Утопия как горизонт этического и условие политического». Akrateia, [https://akrateia.info/utopiia-kak-gorizont-eticheskogo-i-uslovie-politicheskogo/].
[13] Franco Berardi, The second coming (Cambridge: Pollity Press, 2019), p. 7.
[14] Иван Ефремов, Туманность Андромеды (Москва: Кольцо, 2001).
[15] Иван Ефремов, «Сражение за будущее». Наука и жизнь, 1962, 8: 14–17.
[16] См.: Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон, Узкий коридор (Москва: AST Publishers, 2021).
[17] Жижек, Указ. соч.
[18] Кевін Келлі, Невідворотне. 12 технологій, які формують наше майбутнє (Київ: Наш формат, 2016), c. 22.
[19] Там само, с. 25.
[20] Мишель Фуко, Интеллектуалы и власть. Статьи и интервью 1970-1984. Ч.3. (Москва: Практик, 2006), с. 194–195.
[21] Там же, с. 200.
[22] Simon Critchley, Infinitely Demanding Ethics qf commitment, politics of resistance (London: Verso, 2007), p. 94.
[23] Там же, c. 113.
[24] Там же.