Михаил Немцев [1]
_____________________________________
Аннотация. В статье государственный террор рассматривается как важнейший фактор повседневной жизни. Террор определён как «становление неправового режима управления государством, который делает возможным лишение достоинства, причинение страданий и убийство на произвольно назначаемых агентами этого государства основаниям». Рассмотрены различные проявления террора в повседневной жизни и то, каким образом он криминализует, и тем самым подавляет, саму «социальность» человека. Материалом такой криминализации становится повседневная речь. Феноменология этого террора рассмотрена на примере современной России 2023 года. Утверждается, что динамика массовых коммуникаций совпала с вектором государственного террора. В ситуации общественного кризиса, вызванного войной это лишило российское общество возможностей взаимной поддержки, а значит и возможностей противостояния насилию. Понимание государственного террора позволяет разработать методы самозащиты и самосохранения общества. Действие «чистого» террора на поведение и самосознание людей проиллюстрировано примером из рассказа Варлама Шаламова «Сухим пайком».
Ключевые слова: активное неделание, государственный террор, повседневность, речь, социальный страх, эпистемология террора
_____________________________________
Ирине Варской (Чечель)
Эти тезисы — ответ на вопрос: что произошло с российским общество в последние полтора года на фоне войны и из-за неё? Краткий ответ состоит в том, что динамика массовых коммуникаций совпала с вектором государственного террора. В критический момент это лишило нас возможностей взаимной поддержки, значит, и возможностей противостояния насилию. Более подробный ответ на вопрос как это стало возможно потребует рассуждения об устройстве человека и о сущности террора.
Вникнуть в катастрофу нужно, чтобы понять её. А тогда можно разобраться, как выходить из этого состояния, куда и как — дальше.
Понятие и проявления террора
Сначала — философско-антропологическое пояснение.
0. Речь имеет такое фундаментальное значение в жизни людей, что едва ли можно себе представить наше существование без неё. Мы обращаемся сами к себе, затем к другим, к себе самим-как-к-другим, мы устраиваем свои дела в постоянных разговорах и переговорах. Так что «говорение» — это важнейший и постоянный жизненный процесс. Совместная деятельность возможна только благодаря речи. Дальнейшие соображения принципиальной все основаны на этой антропологической идее: мы — это то, что и как мы говорим. Поэтому речь — обращение к другим — это не просто использование языковой способности. Это первичное проявление «человеческого в человеке». Если можно дать материальное определение «сущности человека», она в этом — в способности что-то сказать.
Речь сама по себе является действием. Речевая деятельность поэтому онтологически первична.
Государственный террор криминализует проявление (актуализацию) людьми своей сущности — саму «человечность человека».
Итак.
1. Государственный террор — это установление неправового режима управления государством, который делает возможным лишение достоинства, причинение страданий и убийство на произвольно назначаемых агентами этого государства основаниях. Государственный террор устанавливается путём формирования аппарата террора («злых институтов») и разборки, устранения преград для их возникновения и функционирования. Идеологическое обоснование террора второстепенно по отношению к этим двум процессам его институциализации и самоосвобождения. В современном государстве такими «агентами» являются в первую очередь т. н. «силовые органы», а в действительности — любая организация, авторизованная для этого от лица государства другими агентами террора.
Так, во всех государствах т. н. «силовики» стремятся позволить себе применять пытки и искать потенциальные возможности для этого. Хотя далеко не во всех они действительно получают возможность создавать пыточные и действительно пытать.
2. Государственный террор создаёт de facto чрезвычайное положение. Оно не объявлено. Оно просто «вводится», а потом — узнаётся изнутри и снаружи. Ведь сам террор никогда не объявляет о себе. Но наблюдатели могут его распознать, назвать, понять (если они снабжены специальной эпистемологией, см. тезис 10). Они видят, как террор как бы проступает сквозь черты повседневной жизни.
Комментарий
«Террор» — это процесс. Он не может быть субъектом. У террора есть акторы, а у тех — стратегии. Ниже я буду писать о терроре как о субъекте исключительно для простоты социологического воображения. В этих тезисах «террор» — это фиктивный субъект процесса террора.[2] Разговор о политическом невозможен без разговора об акторах, их целях, интересах, стратегиях, используемых институтах. Но в этих тезисах я описываю дополитический уровень повседневности. Как раз на этом уровне террор вполне целесообразно представлять себе как нечто самодействующее (в России так используют слово «Власть» с большой буквы, а это ведь тоже фиктивный субъект).
3. Поскольку чрезвычайное положение не объявлено, его невозможно и пережить. Ведь не известно, при каких условиях оно будет отменено. «Чрезвычайное положение» — это внешнее, техническое описание состояния общества, которое «изнутри» узнаётся как пугающее, тоскливое исчезновение привычных форм совместной жизни, на которое можно было опираться — они создавали «онтологическую безопасность». А теперь они исчезают, оставляя лицом к лицу с чужой злой волей.
4. Террор — это централизованное насилие, но не упорядоченное. Террор — это централизованное насилие, но оно не упорядочено особым образом. Так что неизвестно, эта неупорядоченность «естественна», как банальная человеческая лажа, или искусственна как особый заговор… или некий даже «план» по замучиванию? Именно это лишает возможности планировать. В этом отношении, можно сказать, что нацисты когда-то навязали немцам «правила игры». Следуя им, можно было даже нечто планировать (ну, до начала Мировой войны). Это же, может быть, допустимо сказать про многие авторитарные режимы прошлого и настоящего. А вот в России теперь для многих какое-либо долговременное планирование представляется невозможным. Эта хаотичность, отбирающая у жителей страны чувство будущего, имеет точное обозначение — «произвол».
5.1. Целью новейшего государственного террора является сама повседневность. Он её разрушает. Но при этом стремится заместить её иначе устроенной повседневностью: ситуацией чрезвычайного положения мобилизованной повседневностью полного угрожающего контроля. Угроза (ощущение угрозы, анализ угроз), которая есть субъективная форма неопределённого риска и беспредметного страха — важнейший фактор такой повседневности. Это «сосуществование с угрозами».
5.2. Опыт такого «сосуществования с угрозами» накапливали из поколения в поколение те, для кого «чрезвычайное положение» — «не исключение, а правило», как писал Вальтер Беньямин в VIII тезисе своих «Тезисов о философии истории». Он назвал это «традицией угнетённых».[3]
6. Террор инструментализует повседневное речевое взаимодействие. Речь превращается в источник угроз для самих говорящих. Что вы пишете и говорите — всё это прежде всего потенциальная угроза, «материал» против вас. Так вся ткань повседневной жизни (с неустранимым говорением и письмом) становится ресурсом экспансии террора. Вопрос о фактической «вине» более не имеет смысла. Таким образом, в пространство угроз превращается вся сфера первичного морального выбора, самого элементарного жизненного самоопределения, потому что это самоопределение постоянно проговаривается, обсуждается, оспаривается в диалогах с другими — и с самим собой.
7. «Традиционный» террор угрожал жизни, внушал страх, представлял себя, скажем, чрезмерной, эксцессивной, но… всё-таки ожидаемой «карой» за политические позиции. Экспансируя, он начинал уничтожать за принадлежность к некой группе (то есть не имел дела с индивидуальностями). Этот «новый» террор криминализует саму социальность человека — именно она проявляется через обращённую к другому речь и основанное на ней совместное действие.[4] Такой террор — в точном смысле слова антисоциален. Разумеется, тем более он антигражданственен.
Именно так, антисоциально и антигражданственно, действует законодательство об «иностранных агентах» в России: оно криминализует коммуникацию и взаимодействие.[5]
8. Когда проводником произвольного насилия становится (предварительно коррумпированный) государственный аппарат, такой террор можно назвать «абсолютным». Внутри данного государства он везде. Все государственные институты, продолжая исполнять свои обычные функции (иногда не хуже, чем раньше), подчинены террору превращены в части его аппарата. (И он ограничивается его географической территорией.) «Абсолютен» он, конечно, только в идеально-типическом смысле, — при нём что угодно может стать причиной какого угодно страдания.
9. Государственный террор действует внутри периметра, который сам себе отводит (отсюда советский, а теперь постсоветский фетишизм границы и «заграницы»). Хотя он постоянно стремится выплеснуться через эту границу, неминуемо превращаясь в международный терроризм. «Извне» периметра, т. е. извне этой ситуации террора, он распознаётся с большим трудом. Поскольку террор действует не через массовое насилие, а посредством разрушения связей, переподчинение «себе» структур повседневной жизни, он оказывается замаскирован самой повседневностью. Такой террор «прячется».
10. В таком состоянии, в таком специфическом чрезвычайном положении состоянии люди и должны выглядеть спокойными, «ничего не понимающими» (так же как те, кто живёт с домашним насилием, слышат о себе: «она же довольна была, а что не жаловалась?» и т. д). Невозможно сказать, что сама моя повседневность теперь против меня! Это несказуемо. Отсюда — особое странное нежелание людей во власти террора говорить о нём[6]. Для «слепящей тьмы» террора нужна особая эпистемология, которой пока почти нигде не учат. Учат распознавать насилие, но этого недостаточно.
11. В Украине, которая ведёт справедливую оборонительную войну против российской агрессии, российская ракета может убить людей или разрушить дом. Это предельная опасность. Но там устрашению противостоит сама повседневность. Внутрироссийский террор устроен иначе. Опыт философского осмысления этого террора в России пока не очень богат…[7] Вместо философии в России этим занималось искусство.
Иллюстрация
Например, во власти «чистого террора» пребывают персонажи рассказа Варлама Шаламова «Сухим пайком». ГУЛАГовская локализация событий этого рассказа не принципиальна, ведь и сам Шаламов не мыслил себя «бытописателем ГУЛАГа».
В это рассказе четверо лагерников поднимаются вверх по горной долине, чтобы прорубать просеку. С ними ни охраны, ни сопровождения. Впереди их ждёт изба горной разведки, где они будут жить. Они несут рабочие инструменты и продуктовый паёк на несколько дней, и каждый может распоряжаться им как хочет.
Это четверо мужчин, каждый со своей личной историей, они готовы работать, но всё-таки не совсем ещё смирились с тем, чтобы делать невыполнимую работу из-под палки. Невыполнение нормы означает возвращение в лагерь. Их существование вне периметра лагеря становится его окончательным торжеством: именно там среди лиственниц, предоставленные сами себе, эти люди полностью зависят от лагеря. Их агентность скована репрессивной дисциплиной. Они ясно осознают, что не принадлежат сами себе: их телами дистанционно управляет лагерь. «Великое равнодушие владело нами… Мы не заботились даже о том, чтобы сохранить жизнь, и если и спали, то тоже подчиняясь приказу, распорядку лагерного дня.»
Эти четверо образуют странное сообщество выживающих. Оно обречено на дезинтеграцию. Поскольку «мы все понимали, что выжить можно только случайно… Когда мы вчетвером собрались на ключе Дусканья, мы знали все, что не для дружбы собрались мы сюда; мы знали, что, выжив, мы неохотно будем встречаться друг с другом. Человек счастлив своим уменьем забывать. Память всегда готова забыть плохое и помнить только хорошее. Хорошего не было на ключе Дусканья, не было его ни впереди, ни позади путей каждого из нас.»
Универсальный метод управления заключёнными в ГУЛАГе — искусственное недоедание. И эти четверо постоянно вынуждены дисциплинировать сами себя, чтоб оптимальнее распорядиться заведомо недостаточным на 10 дней продовольствием. В центре их внимания — работа, которую они должны выполнить, и которую, однако, выполнить невозможно, поскольку невыполнимые нормы являются другим универсальным методом управления заключёнными. Таким образом, они обречены на возвращение в лагерь, и временное «возвращение» им какое-то меры автономии производит впечатление иллюзии. Эти четверо — под конвоем, хотя никакого конвоя с ними на этом ключе Дусканья нет.
Вернувшись в лагерный барак, один из четверых, алтайский юноша Федя пишет письмо. «Мама, — писал Федя, — мама, я живу хорошо. Мама, я одет по сезону…». Этим заканчивается рассказ. Читатели к тому моменту уже знают, что эвфемизм «одет по сезону» используется в лагерных документах, для обозначения отсутствия необходимой одежды. — А что это значит — «одет по сезону»? — спросил Федя. — Ну, чтобы не перечислять все зимние или летние вещи, что на тебе надеты. Нельзя ведь писать в зимнем акте, что послали на работу без бушлата или без рукавиц.»
И потом он вписывает эту формулу в письмо маме. Исследовательница Светлана Бойм обращает внимание на непреодолимую амбивалентность возможной интерпретации этого: «Сознательно ли Федя сообщает полуправду, — чтобы успокоить страхи своей матери? Или он настолько шокирован, что не способен больше ни на что, кроме как воспроизводить официозные клише, — даже в своем самом сокровенном письме? Является ли это освоение зоны неопределенности обрядом посвящения в банальность зла или уроком диссидентства? Является ли Федино письмо актом выраженного конформизма или скрытого неповиновения?»[8] Затем он предлагает мысленный эксперимент:
«Давайте на минутку представим гипотетического историка будущего в каком-нибудь отдаленном заштатном архиве, который обнаруживает реальный подлинник подобного письма Феди своей матери. Он или она, уже предпринявший немалые усилия, после просмотра множества официальных документов радуется тому, что наконец обнаружил личное документальное свидетельство. Выражение «одет по сезону» может немного встревожить историка, но затем, сверяясь со словарем, он/она приходит к выводу, что заключенный крестьянин мог быть грамотным, т. е. получившим хорошее образование в новой советской школе, построенной в его деревне в Алтайских горах. «Советская субъективность» Феди, выраженная его собственными словами, сообщает нашему вымышленному историку, что некоторые (не все, конечно) «вполне неплохо жили» в лагере — особенно те, кто умел усердно работать. Если бы Федино письмо достигло своего адресата, оно, скорее всего, могло оказаться неверно истолкованным.»[9]
Разумеется, современные историки умеют читать подобные тексты изнутри подобных институций. Но в этом тексте важно увидеть именно опыт эпистемологии террора. Зэки в командировке на ключ Дусканья стараются вести себя как люди, занятые исполнением сложного задания, и фантастическому внешнему наблюдателю они такими бы и представлялись. Один из них прерывает потом невыносимую двойственность этого положения радикальным отказом — вещается «в десяти шагах от избы в развилке дерева, без всякой веревки». Другой отрубает себе пальцы. Но двое остальных возвращаются в лагерь. И один из них пишет невозможное письмо, где проговорено непроговариваемое, поэтому это письмо, вероятнее всего, некому прочитать.
12. Террор производит вертикальное и горизонтальное отчуждение. По «вертикали» он отчуждает отдельных людей от коррумпированных им институтов государства, по «горизонтали — друг от друга. Ощущение угрозы производит чувство уязвимости, а оно разрушает доверие к другим, требует их избегать.[10] Ограничивать связи даже с людьми «ближнего круга, держать коммуникацию с ними под постоянным рефлексивным контролем (это утомляет). Стратегическая цель террора при разрушении повседневности, — заместить естественную ткань жизнесмертной реальности искусственными связями, сформированными произвольным насилием.
13.1. Впервые в истории нашего и предшествовавшего поколений в европейских странах России и Беларуси создан режим такого «абсолютного» террора (точнее «абсолютного» только в «чистом» виде, в идеальном типе). У нас ещё не наработаны методы его распознавания, узнавания, описания и критики. Дискуссии внутри русскоязычных социальных сетей о том, «почему граждане России не восстают», «несут ли они коллективную ответственность» и т. д. — остаются, кроме редких случаев, не более чем материалом для феноменологии террора.
13.2. Мера зависимости участников этой дискуссий от действия террора едва ли определима априорно, как бы не рассуждали об этом оппоненты. Для этого нужно такое знание личных обстоятельств, всей ткани повседневной жизни, и прошлого на неопределённую глубину. Такое совершенное знание другого можно было бы назвать «совершенным досье». Но такими «совершенными досье» на других людей мы не обладаем. Приходится в размышлениях и спорах обходиться несовершенным образом «другого». Безусловно, чрезвычайно способствует этому взаимная удалённость, управляемая анонимность сетевого общения. Воображение восполняет объективную недостижимость «совершенного досье» субъективными домыслами.
14. Хотя давление террора не ощущается теми, кто вне его непосредственного действия (вне «зоны поражения», вне угроз), об его существовании можно узнать, в частности, по действию некоего социально-психологического механизма, который заставляет людей проявлять избыточную агрессию друг к другу. В первую очередь проявляется коммуникативная агрессия. Она наиболее «доступна» и её сравнительно легко эскалировать без особенных последствий для агрессора. Это — «низовой» эффект террора «сверху». Эти избыточные, т. е. не имеющие достаточных оснований факты агрессии, повторяясь, становясь систематическими, сами по себе образуют социальный факт. Дело вовсе не в чьей-либо «испорченности» и т. п. Искажённая давлением террора повседневность слишком благоприятствует им сама.
15. В чём террор абсолютен, так в отрицании гражданственности. Люди с паспортом «этой страны» несут формально возлагаемые на них обязанности, в то же время, они лишены возможности пользоваться правами, то есть не могут быть настоящими гражданами. Поскольку террором уже разрушены институты, посредством которых возможно гражданское действие. Исполнение «гражданских обязанностей» превращается в серию безответственных действий. Чтобы нести ответственность, ещё надо её уметь принять, а террор лишает такой возможности. В этом и состоит сила «дегражданственнизации».
16. Развивающаяся в этой повседневности террора неспособность к ответственности травмирует. Ведь по современным массовым моральным представлениям (я имею в виду свой, русскоязычный постсоветский контекст), в «ответственности» и проявляется действительное существование морально полноценного субъекта. Но террор оставляет лишь возможности претерпевать. И вместо достойного усилия ответственности остаётся лишь стоическое принятие своей участи, — «стоическое достоинство» выживания. Но это невыносимо. Но вдобавок к обычным «всеобщим» трудностям существования приходится выносить ещё и это.
17. Следовательно, в состоянии террора невозможен субъект ответственности. Будущее не поддаётся планированию, оно представляет собой угрозу, то есть открывает перспективу чистого претерпевания. Под властью террора вы можете планировать то или это, но вы вынуждены осознавать, что план может сорваться по «не зависящим от вас обстоятельствам», а приготовления к его исполнению вменены будут вам как преступление или нарушение. Причём «независящие от вас обстоятельства» — это не внеморальная сила стихий природы — землетрясений или пожаров, это морально определимая воля определённых лиц, — так что вы будете знать, чей именно произвол властен вам всё поломать. В это состоянии потенциальная причастность «всех ко всему» вменяется террором. Поэтому невозможна и моральная «вина». (Кстати, этим «вменением» и субъекты террора, и его обвинители пользуются в совершенно тождественной манере, правда, вторые ограничиваются лишь риторикой вменения).
18. Как террор делает невозможными свободные публичные дискуссии, так же он делает невозможным открытое гражданское сопротивление. Возможными остаются символические акты самопожертвования, которые он просто не в состоянии предотвратить. Поэтому любое сопротивление террору принципиально непублично, как бы (на взгляд наблюдателя) бессубъектно. Даже если его результат невозможно скрыть (например, саботаж). О сопротивлении становится известно, если вообще становится, лишь когда-то после. Эта «осознанная невозможность» сопротивления, хотя она никогда и не окончательна, придаёт обществам перед лицом абсолютного террора специфическую податливость. Именно за неё они подвергаются жёсткой критики или возмущённому высмеиванию. В неё действительно есть нечто непристойное.
19. До тех пор, пока «чистый террор» не привлекает избыточного внимания, он как будто полезен для управления государством. Именно поэтому сложно ждать прекращения такого террора при смене власти. Созданный для него механизм даёт такие привилегии и удобства (любым «у руля»), что трудно решиться от этих возможностей отказаться. Его прекращение, однако, может стать целью представителей разных общественных институтов, когда те осознают реальную меру разрушения этих институтов. И тогда общество может добиваться не просто прекращения террора. Но уничтожения аппарата террора.
Что делать
20. Состояние российской русскоязычной публичной сферы сейчас таково: динамика массовых коммуникаций совпала с вектором государственного террора. Это чрезвычайно явно проявляется в виртуальной коммуникации. Так, особая «безжалостность» российского русскоязычного сектора Интернета очевидна его участникам. Но виртуальная коммуникация всего лишь усиливает коммуникативные привычки, проявляя господствующие нормы.
Социолог Борис Дубин в статье 2009 года удачно назвал состояние постсоветского российского общества «режимом разобщения».[11] Такой режим стал благоприятным фактором подготовки нападения на Украину — а в чрезвычайной ситуации после нападения на Украину уже почти и нечего оказалось ему противопоставить. Разобщение разрушает «общение» быстрее, чем то самовосстанавливается посредством накопления опыта продуктивных дискуссий и результативного взаимного действия при которых действительно «что-то получается». Можно сказать, что государственный террор обгоняет общественную самоорганизацию.
21. Слишком многие россияне привыкли использовать речь других именно таким образом, как её использует террор — как ресурс для взаимной борьбы на подавление. Так что она становится источником угроз и страданий, хотя и не столь существенных, как приносимые террором, поскольку такие угрозы и страдания всё-таки остаются замкнуты в коммуникативной сфере.
Комментарий
Характерны, например,
(1) преимущественное внимание к различиям (во мнениях, позициях, подходах) и т. д., которое при и отсутствии сопоставимого внимания к сходствам всегда влечёт фрагментацию публичного пространства,
(2) морализация позиционных различий, при которого любые проявления разного, несовпадений, вариаций репрезентируются как проявления «доброго» (= чистого) или же «злого» (= нечистого),
(3) использование аффектов как морального аргумента, позволяющие быстро создавать виртуальные группировки,
(4) высокий средний уровень вербального насилия — и привычная толерантность к вербальному насилию, и так далее.
22. Террор разрушает повседневность, создавая угрозы для выживания, а «режим разобщения» действует дополнительно к нему. Он разрушает речевое взаимодействие, уничтожая тем самым возможности солидарности и доверия и снижая возможности совместного противостояния террору в защиту повседневности. Коммуникативный «режим разобщения» совпадает по своему конечному результату с государственным террором.
23. Однако, хотя граждане не обладают возможностью остановить действие аппарата террора — поскольку террор лишил их её, — они всё равно обладают возможностью контролировать собственную речь. Поэтому именно в том, что относится к нашей коммуникации, мы можем противостоять «режиму разобщения», уменьшая разрушительное воздействие террора. Ведь совершенно незачем ему как-либо помогать, удваивая его эффект «снизу».
24. Основным методом противостояния разрушению речи становится активное неделание. Можно научиться узнавать, различать, распознавать коммуникативные навыки и практики, ведущими к тому же, что описано в этих тезисах, то есть совпадающие с террором. А узнав, целенаправленно замещать их любыми другими практиками, устроенными иначе и позволяющими продолжать разговор.
25. Как ни странно, общим принципом этого активного неделания оказывается классический категорический императив «относиться к другому не как к средству, но исключительно как к цели». Именно это стремится сделать невозможным государственный террор. И это совершенно необходимое условие восстановления полноценной коммуникативной среды, преодоления террора, выхода из состояния катастрофы.
_____________________________________
Библиография
Бибихин, Владимир. «Ужасные вещи». В: Владимир Бибихин, Другое начало (СПб.: Наука, 2003), 169–178.
Бойм, Светлана. «Рационируя клише, документируя террор». В: Светлана Бойм, Другая свобода. Альтернативная история одной идеи (Москва: НЛО, 2021).
Вирно, Паоло. Грамматика множества: к анализу форм современной жизни (Москва: Ад Маргинем Пресс, 2013).
Дубин, Борис. «Режим разобщения. Новые заметки к определению культуры и политики». Pro et Contra, 2009, №1, 6–19, https://polit.ru/article/2009/05/18/dubin/
Кузина, Светлана. «Террор и терроризм: общее и особенное». Философия права, 2010, №4, 36–40.
Немцев, Михаил. «Новые «лишенцы». Сибирь. Реалии, 5 декабря 2019, https://www.sibreal.org/a/30308810.html
Подорога, Валерий. «Господин-монстр: заметки по антропологии власти», Политическая концептология, № 2 (2016): 116–129.
Рыклин, Михаил. Террорологики (Тарту – Москва: Эйдос, 1992).
Шишкин, Михаил. «Молчание наотмашь». Радио Свобода, 30 сентября 2023, https://www.svoboda.org/a/molchanie-naotmashj-mihail-shishkin-o-buduschem-russkoy-kuljtury/32613845.html
Benjamin, Walter. Illuminations. Essays and Reflections (New York: Schoken Books, 1968).
[1] Михаил Немцев — кандидат философских наук, магистр гендерных исследований, в прошлом — преподаватель российских вузов. В настоящий момент стипендиат Немецкого Сахаровского общества в Рурском университете Бохума. Автор книги философских очерков «Ясность и радость» (М.: Совпадение, 2018), работ по интеллектуальной истории СССР и России и истории Сибири.
[2] Речь идёт о «терроре», но не о «терроризме». Хотя и тот и другой имеют дело со страхом. Об различиях понятий см.: Светлана Кузина, «Террор и терроризм: общее и особенное». Философия права, 2010, №4, 36–40.
[3] Walter Benjamin, Illuminations. Essays and Reflections (New York: Schoken Books, 1968), 257.
[4] Его можно понимать по аналогии с постфордистской капитализацией речевой способности, как она описана Паоло Вирно. См.: Паоло Вирно, Грамматика множества: к анализу форм современной жизни (Москва: Ад Маргинем Пресс, 2013).
[5] См.: Михаил Немцев, «Новые «лишенцы». Сибирь. Реалии, 5 декабря 2019, https://www.sibreal.org/a/30308810.html.
[6] «Мадам де Сталь походя заметила: “Le silence russe est tout à fait extraordinaire: ce silence porte uniquement sur ce qui leur inspire un vif intérêt”. (“Особенно удивительно молчание русских: умалчивают они именно о том, что их живо интересует”). (…) Молчание как способ выживания, молчание как воздух для дыхания.» — Михаил Шишкин, «Молчание наотмашь». Радио Свобода, 30 сентября 2023, https://www.svoboda.org/a/molchanie-naotmashj-mihail-shishkin-o-buduschem-russkoy-kuljtury/32613845.html.
[7] Однако были, например: Владимир Бибихин, «Ужасные вещи». В: Владимир Бибихин, Другое начало (СПб.: Наука, 2003), 169–178; Валерий Подорога, «Господин-монстр: заметки по антропологии власти», Политическая концептология, № 2 (2016): 116–129; Михаил Рыклин, Террорологики (Тарту – Москва: Эйдос, 1992).
[8] Светлана Бойм, «Рационируя клише, документируя террор». В: Светлана Бойм, Другая свобода. Альтернативная история одной идеи (Москва: НЛО, 2021).
[9] Там же.
[10] Недоверие → небезопасность → избегание.
[11] Борис Дубин, «Режим разобщения. Новые заметки к определению культуры и политики». Pro et Contra, 2009, №1, 6–19, https://polit.ru/article/2009/05/18/dubin/.