Андрей Баумейстер [1]
_____________________________________
Аннотация: Современную эпоху можно охарактеризовать как время позднего Модерна (Андреас Реквитц). В обществах позднего Модерна происходит постепенная деформация публичного пространства и отчетливо наблюдаются тенденции к блокировке практически-рациональных коммуникаций и созданию асимметрических отношений между участниками публичных дискурсов. Общество позднего Модерна становится полем непрерывных сражений. В такой ситуации философ или публичный интеллектуал сталкивается с вызовами, на которые он должен по-новому реагировать.
Ключевые слова: Модерн, поздний Модерн, философ, общественный договор, кардинальные добродетели
_____________________________________
Что делает общество консолидированным и солидарным? И нужна ли современному обществу вообще какая-либо консолидация? Что отличает общество позднего Модерна от предыдущих эпох? И какое место философа в современном мире, в ситуации позднего Модерна?
Политики и мыслители раннего Модерна ищут основания общественного согласия и конструируют его в различных версиях общественного договора. Политическая форма раннемодерных обществ — суверенное государство Вестфальской системы. Главные конфликты такого общества — межконфессиональные споры и соревнование старых и новых элит (с революционными последствиями в случае Нидерландов, США и Франции).
Развитые модерные общества XIX века замещают вопросы социального консенсуса в виде общественного договора вопросами национальной лояльности в виде нормированной «принадлежности» к определенному народу или нации. Это время классического либерализма с его заботой о создании плюралистического общества с различными ценностными мирами и различными формами жизни. Но это также время его авторитарных и тоталитарных оппонентов (где принадлежность к классу, нации, народу или расе заряжена взрывоопасным и разрушительным потенциалом).
После 1945 года (когда несколько таких тоталитарных режимов были повержены) политическая программа либерализма (правда, в его различных версиях) становится конститутивной моделью для стран Запада.
Либеральное общество второй половины ХХ века осмысливает себя в рамках противоположных полюсов: от либерального национализма в версии Уилла Кимлики (с его обоснованием необходимости «социумной культуры» как основы для общественного согласия) на одном полюсе, до радикального плюрализма «либерального архипелага» Чандрана Кукатаса (с требованием строить общество и государство как сосуществование несогласных) на другом полюсе. Разумеется, нельзя упускать из виду множество промежуточных звеньев между этими полюсами.
Поздний Модерн смещает фокус главных вопросов совершенно в другую сторону. Один из главных диагностов позднего Модерна, социолог Андреас Реквитц, опубликовал в одном из последних номеров «Шпигеля» примечательную статью под названием «Общество как поле сражения».[2]
Вот его главные тезисы с моими комментариями:
Первый тезис: сегодня западные общества становятся полями непрерывных сражений. Существует два социальных пространства, в которых ведутся эти сражения. Во-первых, политическое пространство со все более усиливающимся популизмом и виртуальное пространство, наполненное аффективной коммуникацией.
«Позднемодерное общество все больше становится полем сражения,
местом непрерывных конфликтов между победителями и побеждёнными,
между агрессорами и жертвами.»[3]
Второй тезис: деление на виновных и обиженных, на победителей и побежденных, на агрессоров и жертвы, значительно усложняет обсуждение конфликтных интересов и ценностные дискуссии между равными субъектами.
Я бы сказал, что мы здесь имеем дело с тем, как искусственным образом создаются асимметрические отношения в обществе, которые исключают рациональную дискуссию. Это программа блокировки делиберативной политики.
Наиболее часто повторяемая фраза-клише звучит так: они (группы активистов с их последователями) запрещают Х, отменяют Y, коллективно хейтят Z, потому что они получили эмоциональные раны и поэтому их можно понять. Я слышу эту фразу (в различных ее вариациях) постоянно.
Здесь пролегают границы коммуникативной теории Хабермаса и вообще границы рациональности. И начинается пространство иррациональных парадоксов. Например, если «моя» группа соревнуется за власть и влияние, она объявляет себя жертвой и ставит оппонентов в неравные условия.
Например: ты колонизатор, имперец, эксплуататор, белый пожилой мужчина, гетеросексуал. Ты унаследовал «первородных грех» угнетателей, колонизаторов и имперцев. Поэтому заткнись, принеси достойный плод покаяния и делай, что тебе говорят! Перед нами схематика квази-теологического мышления в чистом виде. Вот только грехи никто не отпустит. А, напротив, будут их поминать при каждой удобной возможности.
Третий тезис: социально-пространственная асимметрия позднего Модерна.[4] Речь идет о разрывах и асимметрических отношениях между регионами-метрополиями с наукоемкой экономикой с одной стороны, и ресурсными регионами-перифериями с другой стороны. Эта асимметрия характерна и для развитых стран, в которых регионы с преобладанием небольших городов или сельскими регионами страдают от деиндустриализации, депопуляции и деградации инфраструктуры.
Четвёртый тезис: социальные сети усиливают чувство угнетенности и неудовлетворенности благодаря практикам «сравнения себя с другими». Процветает культ «достигаторства» и «эксклюзивности». В социальных сетях пользователи выставляют свои «достижения» во всех сферах повседневности (стиль жизни, отдых, одежда, престижные вещи, персональные победы и т. п.). Но социальные сети активно используются и для настойчивого продвижения «правильной» («патриотической», «трендовой») позиции.
Реквитц подробно описывает различные сферы, в которых проявляется базовая схема победители-побежденные и особо отмечает усиливающийся в сегодняшнем мире страх испытать поражение. Страх испытать поражение гораздо выше радости от полученной победы.
Еще один важный пункт рассуждений Реквитца: дихотомия победитель – побежденный накладывается на дихотомию агрессор – жертва. Успешный человек — агрессор и вызывает ненависть.
Политическая и экономическая система, делающая ставку на соревнование и конкуренцию, дискредитируется как отжившая и преодоленная форма агрессивного неолиберализма. Сегодня книжные прилавки переполнены литературой, разоблачающей злой и коварный неолиберализм. В этих книгам подвергаются активным нападкам имена интеллектуалов и политиков, которые в 1990-х годах (особенно на постсоветском пространстве) считались воплощением всего передового и прогрессивного (Хайек, Фридман, Рейган, Тэтчер).
Но вернемся к тезисам Реквитца. Ро его утверждению вплоть до 70-х годов прошлого века категория жертвы в публичных дебатах не играла какой-либо определяющей роли.
Свенья Гольтерман (Svenja Angelika Goltermann) в своей книге «Жертва»[5] сделала попытку объяснить причины этого явления: в истории ХХ века было много жертв, но в публичной сфере эти жертвы были незаметны. Быть жертвой и публично об этом заявить считалось предосудительным.
С 1970-х годов ситуация стала меняться. В первую очередь получили международную огласку и стали видимы жертвы холокоста. Затем жертвы сексуального насилия (преимущественно женщины) стали публично называть имена своих насильников. Затем стали возникать движения по защите жертв. Наконец, стали появляться все новые и новые группы жертв и заявлять об отчуждении убытков и возмещении морального и эмоционального ущерба (например, группы аборигенов в Австралии и Канаде). Сейчас западная пресса заполнена материалами о жертвах католических священников-педофилов и жертвах сексуальных домогательств (движения #MeToo).
Безусловно, в этих тенденциях есть много позитивного. В них можно усмотреть стремление к большей справедливости и свободе. Но постепенно эти тенденции стали инструментализироваться и превращаться в средства борьбы за власть и влияние. Эти прогрессивные движения наделили жертвы силой и дали жертвам в руки мощное оружие управления. Жертвы постепенно сами превращаются в агрессоров. Кевин Спейси, Эмбер Хёрд или Джонни Депп — это агрессоры или жертвы? В публичной сфере споры об этом можно вести бесконечно. И никогда эти споры не могут быть решены. Самый свежий пример: Израиль и Палестина. Вопрос о том, кто жертва, а кто агрессор взорвал западные общества изнутри.
Описанные тенденции делают общество полем бесконечных сражений с непредсказуемым результатом. Сражающиеся между собой группы возлагают друг на друга вину за несправедливую игру (за колониализм, угнетения, геноцид, причиненные страдания или насилие).
Реквитц диагностирует тяжелую болезнь позднемодерных западных обществ. Большая часть публичных дискуссий порождает констелляции победитель-побежденный и агрессор-жертва. Это, в свою очередь, блокирует публичную рациональность и переводит обсуждение важнейших проблем современности в эмоциональную плоскость. В результате социальное «мы» или общественная консолидация попадают под удар. Если не противостоять этим процессам, поля бесконечных сражений проникнут во все сферы социальной жизни.
А это может обрушить всю социальную систему…
Какое место в таком мире может занимать философ? И какую роль он может играть?
Ответ кажется на первый взгляд простым и очевидным: в ситуации разрушения рациональных коммуникаций и кризиса практической рациональности как таковой философ обязан выступать в роли защитника и служителя рациональности.
Такая позиция защитника практической рациональности требует от философа выступать в роли публичного интеллектуала. Но в реальности такая позиция и такая роль связана с рядом трудностей и неопределенностей.
Сфера публичности сегодня деформируется и искажается под влиянием сразу нескольких факторов.
Один из них — политический популизм (нужно заметить, что это понятие само по себе еще требует прояснения и уточнения), превращающий публичный дискурс в арену эмоциональных конфликтов.
Другой фактор — дигитализация значительной части социальных коммуникаций и все возрастающая роль так называемых «социальных медиа». Социальные платформы замыкают пользователей в практически непроницаемые «пузыри» и выступают своеобразными насосами ненависти.
Даже Юрген Хабермас высказывается в последнее время уже не как «последний идеалист» и «рациональный оптимист», а почти как философ заката и упадка публичной рациональности. В своей последней книге «Новая структурная трансформация публичности и делиберативная политика» он диагностирует распад демократической публичности на пузыри-фильтры цифровой вселенной и на фрагментарные и взаимоисключающие претензии на истину. На моем YouTube-канале я разбирал эту книгу сразу после ее публикации в сентябре 2022 года.[6]
К слову, Хабермас ссылается среди прочего и на исследование Андреаса Реквитца «Общество сингулярностей. Структурная трансформация Модерна» (2017).[7]
В последние два года и сам Хабермас почувствовал на себе тяжелую длань медийного и социально-сетевого прессинга после двух своих статей в Süddeutsche Zeitung о войне в Украине и поставках Украине тяжелого вооружения.
Так какое же место философа в современном мире? Какую роль он может играть в публичном пространстве, разъедаемом популизмом и социально-медийными накачками ненависти?
Я попробую набросать только контуры ответа на подобные вопросы.
В первую очередь философ в нынешней ситуации обязан практиковать «дианоэтические добродетели»: интеллектуальную добросовестность и ориентацию на качественные рациональные стандарты. При стремлении к объективности и истине не следует забывать о конечности и ограниченности собственного видения и о необходимости уважительного отношения к другим точкам зрения.
Далее, философу желательно придерживаться четырех кардинальных добродетелей классической европейской традиции. Это добродетели мужества, справедливости, рассудительности и мудрости. Как известно, список «кардинальных добродетелей» мы впервые встречаем в диалогах Платона (см., например, Resp. 427e, Men. 70c-80e), но только Аристотель придает им центральное значение в своем этическом учении (EN 1105b-1108b). Учение о кардинальных добродетелях, восполненное тремя теологическими добродетелями (вера, надежда и любовь), стало общим достоянием христианской интеллектуальной традиции (хотя в своей латинской версии учение о кардинальных добродетелях существует в нескольких терминологических фиксациях), было отчасти маргинализировано в эпоху Просвещения, но в начале 80-х годов прошлого века было возвращено в философско-практический дискурс благодаря Аласдеру Макинтайру.
Мужество философу необходимо, чтобы защищать «дело разума» во времена дискредитации практической рациональности. Особенно, когда интеллектуалов призывают сомкнуть ряды, провести культурную и интеллектуальную мобилизацию, отказаться от ереси объективизма и всецело посвятить себя служению национальным интересам (на деле – обслуживанию интересов «групп влияния»).
В такой ситуации философ «неуместен», «беспочвенен», «бездомен». Как в старые добрые времена философу вменяется введение «новых богов» и «развращение молодежи». Он объявляется разрушителем «нашей культуры», «нашей морали» и угрозой «национальной безопасности». Под последним словосочетанием кроется простой факт: всякая интеллектуальная деятельность, идущая вразрез с интересами групп активистов (сегодня говорящих от лица «нации») и противостоящая пропаганде, угрожает «национальной безопасности» (а точнее, претензиям малых групп на власть и контроль над дискурсами). И тогда уже самое невинное стремление к объективности становится почти преступлением.
Но добродетель справедливости как раз и предполагает стремление к объективности, стремление установить симметричные отношения на основании универсальных правил и норм. Для практикующего добродетель справедливости такие понятия как «фундаментальные свободы», «права человека» и «человеческое достоинство» не могут быть пустым звуком и не подлежат размену на «безопасность» и «национальные интересы».
Добродетель рассудительности нужна для преодоления фрагментарности и разорванности современного мышления (греческое σωφροσύνη как раз и предполагает целостный взгляд, «целостное мышление»).
Наконец добродетель мудрости нужна не только для того, чтобы учиться видеть за деревьями лес, но также и для того, чтобы не терять тех свойств мышления, которые сазаны с ориентацией на общее благо.
Философ сегодня оказывается не в простой ситуации. Ему часто приходится плыть против течения и подставлять лицо встречным ветрам. Но может быть в такой ситуации философы были всегда?
Ведь чтобы понять свое время, нужно от него дистанцироваться и опереться на что-то «вне», на что-то с приставкой «транс». Это не парение «над схваткой».
Это единственно возможный топос для рефлексии и для анализа. А мы и сегодня все еще нуждаемся в анализе и рефлексии…
_____________________________________
Библиография
Goltermann, Svenja Angelika. Opfer. Die Wahrnehmung von Krieg und Gewalt in der Moderne. Fischer: Frankfurt am Main, 2017.
Reckwitz, Andreas. Die Gesellschaft der Singularitäten. Zum Strukturwandel der Moderne. Berlin: Suhrkamp, 2017.
Reckwitz, Andreas. “Gesellschaft als Kampfzone,” Spiegel, Juni 28, no. 27 (2024) 112–114 [https://www.spiegel.de/kultur/debattenkultur-warum-der-fokus-auf-gewinner-und-verlierer-eine-gefahr-ist-a-5aa11b9b-b9ea-4635-92b1-602ff2389561].
Баумейстер, Андрей. «Новая книга Юргена Хабермаса: цифровые медиа против гражданского общества?,» YouTube-канал @AndriiBaumeister, 28 сентября 2023 года [https://www.youtube.com/watch?v=F3gVG6FCPdw&ab_channel=AndriiBaumeister].
[1] Андрей Олегович Баумейстер, докт. филос. н., старший научный сотрудник Института философии имени Григория Сковороды НАН Украины. Научные интересы: метафизика, практическая философия, история философии. До сентября 2023 был профессором кафедры теоретической и практической философии философского факультета Киевского национального университета имени Тараса Шевченко. Автор монографий «Философия права» (2007, 2011), «У истоков мышления и бытия» (2012), «Фома Аквинский: введение в его мысль» (2012), «Бытие и благо» (2014) (все – на украинском языке), «На пути к мышлению» (2021), «Паломничество к местам рождения мысли: Ле Бек, Багдад, Толедо, Париж и Тодтнауберг» (2024) (на украинском языке).
[2] Andreas Reckwitz, “Gesellschaft als Kampfzone,” Spiegel, Juni 28, no. 27 (2024): 112-114 [https://www.spiegel.de/kultur/debattenkultur-warum-der-fokus-auf-gewinner-und-verlierer-eine-gefahr-ist-a-5aa11b9b-b9ea-4635-92b1-602ff2389561].
[3] Ibid., 112.
[4] Ibid., 113.
[5] Svenja Angelika Goltermann, Opfer. Die Wahrnehmung von Krieg und Gewalt in der Moderne, (Fischer: Frankfurt am Main, 2017).
[6] Андрей Баумейстер, «Новая книга Юргена Хабермаса: цифровые медиа против гражданского общества?,» YouTube-канал @AndriiBaumeister, 28 сентября 2023 года [https://www.youtube.com/watch?v=F3gVG6FCPdw&ab_channel=AndriiBaumeister].
[7] Andreas Reckwitz, Die Gesellschaft der Singularitäten. Zum Strukturwandel der Moderne, (Berlin: Suhrkamp, 2017).
Фотографя — инсталляция Асмунда Миккельсона “Затопленная современность” (2018).