Немецкие классики на Востоке Европы. Изучение немецкой классической философии в позднем СССР и постсоветских Беларуси, России и Украине

Михаил Минаков [1]

_____________________________________

 

Аннотация. В данном эссе описываются основные тенденции в изучении немецкой классической философии (НКФ) беларусскими, российскими и украинскими учеными в период с 1970-х по 2020-е годы. Эти тенденции четко делятся на два периода — позднесоветский (1970–1980-е гг.) и постсоветский (с 1991 г.). Есть свидетельства того, что в СССР исследования НКФ играли как вспомогательную, так и подрывную роль по отношению к советскому марксизму. Их вспомогательная роль заключалась в укреплении советской марксистской догмы об источниках теории Маркса, а подрывная — в предоставлении философам поля для академической практики, в котором они могли избежать прямого участия в идеологической работе. Начиная с 1991 года, НКФ утратила свое прямое идеологическое влияние, хотя и поддерживала долгое время как рост нормативизма (в кантовском духе), так и упадок историзма (в связи с гегелевской мыслью). Переводы немецких классических текстов на белорусский, русский и украинский языки увеличились и улучшились в качестве.

Ключевые слова: немецкая классическая философия, Беларусь, Россия, Украина, советский марксизм, эмансипация, история философии

 

_____________________________________

Это эссе[2] — попытка оглянуться на то, как изменилось восприятие немецкой классической философии (НКФ) в философских сообществах стран Восточной Европы[3], а именно в Беларуси, России и Украине в период с 1970-х по 2020-е годы. Эволюция этих представлений, как мне кажется, была симптоматичной в отношении трансформации как философии, так и мировоззрения в обществах региона за последние полстолетия. Это общее движение я бы описал как уход от гегельянского историцизма и всезнания к кантианскому нормативизму и чрезмерному вниманию к идеалам, а затем — постепенное снижение влияния НКФ на философские процессы в Беларуси, России и Украине, при качественном улучшении историко-философских исследований этого предметного поля.

В последние годы понятие «немецкой классической философии» многократно подвергалось де- и реидеологизации, а местами даже «отмене» — большевицкой практике, возвратившейся в постсоветские академические среды и культурные политики. В этом эссе, говоря об НКФ, я имею в виду «созвездие» четырех мыслителей — Иммануила Канта (1724–1804), Иоганна Готлиба Фихте (1762–1814), Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770–1831) и Фридриха Вильгельма Йозефа Шеллинга (1775–1864), чей философский труд был и остается влиятельным — по форме и по содержательно — примером для последующих поколений философов. В прежние времена сюда добавляли и пятую «звезду» — Людвига Фейербаха (1804–1872). Это созвездие, как и их небесная референция, довольно условный образ, который возможно увидеть исключительно вдалеке от составляющих его светил — и лишь с позиции исследователя-звездочета. Однако с культурно-исторической и личной дистанции, которая сохраняется между идеями, дискуссиями и ситуациями, относящимися к философскому процессу Германии второй половины XVIII – первой половины XIX вв., с одной стороны, и современными, с другой стороны, этот образ, несмотря на все споры, фетишизацию и «отмены», имеет довольно четкие абрисы. При этом многоуровневая рукотворность созвездия НКФ очевидна: в ней присутствует и эгоцентричная историко-философская концепция Гегеля, и поиски истоков идей Карла Маркса (1818–1883) его последователями, и интеллектуально-исторические конструкты континентальных, советских и постсоветских исследователей ХХ века. И то, что НКФ сегодня является спорным понятием, то есть, вызывает дискуссии и интерес к соответствующим идеям и фигурам, является бесспорным доводом в пользу того предположения, что оно по-прежнему важно для современных философов, историков философии и образованной публики.

Это эссе состоит из трех разделов. Первый посвящен роли НКФ в философских процессах позднего Советского Союза и тому импульсу, который они задали позднейшим временам. Во втором разделе я рассматриваю развитие исследований немецкой классической философии в современных Беларуси, России и Украине. В заключительной части я подвожу итоги того, как созвездие НКФ и идеи немецких классических философов влияли на философские процессы в Восточной Европе.

1. Влияние немецкой классической философии на позднесоветскую философию

Немецкая классическая философия имела важное, но неоднозначное и нестабильное значение для философов и историков философии, живших и мысливших в Советском Союзе. Советское философское состояние, то есть, разнообразная совокупность всех философских процессов, происходивших в СССР в период с начала 1920-х до конца 1980-х годов, неизменно обращала внимание на НКФ — то как на набор «идеологически враждебных» идеалистических доктрин, то как на важный «источник марксизма», то как на источник вдохновения в разработке оригинальных философских позиций, то как на нормальный предмет историко-философского исследования в изрядно аномальных советских условиях.

С точки зрения всеобщей истории философии, «советская философия» соотносится с периодом, в течение которого философские идеи создавались, интерпретировались и распространялись в условиях авторитарного контроля, временами достигавшего тоталитарного уровня, и с пространством в пределах СССР. Общение между отдельными философами и различными философскими сообществами было сильно ограничено властями, в то время как лишь одна школа — советский марксизм-ленинизм — занимала гегемонную позицию, а другие школы и направления были системно подавлены и развивались вопреки воле властей. На официальной поверхности советского философского состояния политическая власть, идеологическая доктрина и советско-марксистская философия были почти неразделимы. Их гегемония, однако, не остановила производство и распространение философских идей: философский процесс продолжался в философских сообществах на разных уровнях — от официальной поверхности академических институтов и ВУЗов, до полуофициальных академических центров, неформальных групп и до индивидуальных диссидентов. Структура советского философского состояния — пожалуй, беспрецедентная по масштабу, но не беспрецедентная по структуре в истории философии — была враждебна свободному обмену идеями или рациональным и эмпирическим аргументам, но распространяла некоторые философские идеи и привлекала внимание широких масс населения к философским доктринам и спорам.

Эволюция этого философского состояния прошла через пять этапов:

1) установление марксистской гегемонии и деградация досоветского философского разнообразия (1922–1935);

2) попытка установления тотального сталинского идеологического контроля над философскими и научными практиками и сообществами (1935–1955);

3) идеологическая дезориентация и возникновение некоторого идейного плюрализма (1956–1964);

4) ужесточение идеологического контроля, профессионализация философии и распространение цинического подхода в философском сообществе (1965–1985);

5) постепенный упадок идеологической монополии и возвращение полного идейного плюрализма (1986–1991).[4]

В каждом из этих периодов немецкая классическая философия и ее исследования играли заметно разные роли. Также следует заметить, что кристаллизованные в определенный период структуры продолжали жить и в последующие фазы развития советской философии. Например, третий период действительно завершается в 1964 году для Москвы, однако для Киева, Минска или сибирских и среднеазиатских научных центров «оттепель» и «шестидесятничество» только начинаются в середине 1960-х. Так же немало сталинистских структур продолжали функционировать в послесталинские времена вплоть до 1980-х.

В первые два периода НКФ и связанные с ней философы и идеи не имели ни центрального, ни догматического значения. В Советском Союзе НКФ в основном понималась в постгегельянских марксистских терминах, предложенных Фридрихом Энгельсом (1820–1895) и Владимиром Лениным (1870–1924).[5] Согласно этому подходу, немецкий философский процесс от Канта до Гегеля и Фейербаха подготовил почву для выхода Маркса на позиции диалектического материализма, теории капитала и революционной практики. При этом, в те времена термин «немецкая классическая философия» не был стабильным: он варьировал от «классической немецкой философии» до «немецкой идеалистической философии». Неоднозначным было и то, каких философов включали в НКФ: она могла охватывать «квартет», то есть, мысль Канта, Фихте, Шеллинга и Гегеля, или же «квинтет», то есть к наследию четырех мыслителей добавляли и идеи Фейербаха.[6] [7]

Несмотря на эти разночтения, возникающий советский марксизм делал идеи немецких классических философов все более доступными для советской читающей публики. Назову лишь несколько изданий тех времен. В период между 1930-ми и 1950-ми годами были опубликованы некоторые труды Канта. Например, «Пролегомены» были изданы в 1934 году, а два тома его «критических» работ вышли в 1940 году. В те же годы были переведены и изданы три тома с основными работами Гегеля, включая «Феноменологию духа» и «Науку логики». Перевод «Системы трансцендентального идеализма» Шеллинга вышел в 1936 году. И количество переводов росло, чего не скажешь об их качестве: советская марксистская доктрина вводила некоторые ограничения и в этом аспекте.

В 1920–1930-е годы даже в институтах красной профессуры изучению философий Канта и Гегеля уделяли немало внимания в первые два года обучения.[8] Также в Государственной академии художественных наук (ГАХН, 1921–1931) проводилась работа по исследованию немецкой классической эстетики, повлиявшей на позднесоветскую философскую эстетику. В восстановленных университетских структурах мысли Канта и Гегеля также активно использовалась в программах для советских обществоведов и гуманитариев. В эти годы в Европе шла своеобразная борьба за присвоение НКФ (особенно философии Фихте и Гегеля) между марксистскими и национал-консервативными школами, и в ней принимали участие и советские философы и историки философии. Однако во время Второй мировой войны НКФ отчасти оказалась под идеологическими репрессиями, связанными с широко распространившимся социальным неприятием всего немецкого. Однако даже в этих условиях, несмотря на заметную маргинализацию НКФ, часть философов и историков продолжали свою работу с идеями Гегеля и Канта.[9] Так, показательным было то, что, несмотря на германофобию, Дëрдь Лукач (1885–1971) защитил свою докторскую диссертацию о молодом Гегеле в Москве в разгар войны в 1942 году. Кроме того, в 1943 году развернулась дискуссия вокруг тома «Истории философии», посвященного НКФ: эта дискуссия показала наличие открытой оппозиции к попыткам маргинализации НКФ в среде советских философов.[10]

На третьем этапе идеи и фигуры, связанные с НКФ, прошли полную реабилитацию и даже оказались перенесены в центр философских дискуссий о диалектике, познании и логике. Именно в 1950-х и начале 1960-х годов было сформировано каноническое советское понимание НКФ. В этом каноне последовательность развития идей немецких классиков проходила от Канта к Фихте, и далее к Шеллингу и Гегелю, что рассматривалась как продвижение «разработки диалектической теории», ведущей к теориям Маркса и марксизма. Даже если это продвижение происходило в ошибочном идеалистическом контексте, оно двигалось в верном направлении: каждый последующий мыслитель был более прогрессивным, чем предыдущий. В конце концов, этот прогресс достиг своей вершины в материалистическом исправлении «объективного идеализма» Гегеля, предпринятого Фейербахом. Именно это исправление открыло путь Марксу к оформлению его теорий.[11]

Следует отметить, что в этот период изменилось и понимание марксизма в СССР под влиянием публикации «Экономико-философских рукописей».[12] Отчуждение и эмансипация, гегелевская диалектика и более человечный марксизм привели к серьезному изменению тона и стиля в советской философии. Это отразилось и на интересе к «молодому Марксу», и к Гегелю, и в особом внимании к НКФ как единому — пусть и противоречивому — процессу. Такое понимание НКФ, безусловно, предполагало явное неравенство между ее ключевыми фигурами в борьбе за умы советских философов. Именно Гегель и его диалектическая философия превалировали среди тем публикаций того времени: приблизительно половина всех текстов, посвященных предметному полю НКФ, касались именно его идей.[13]

Наконец, в позднесоветское время — на четвертом и пятом этапах нашей периодизации, т. е., между 1965 и 1991 годами — советско-марксистский канон НКФ одновременно воспроизводился и оспаривался. Эта противоречивая ситуация сложилась благодаря профессионализации философских дисциплин, особенно истории философии, и распространению массового философского образования, которое сделало советско-марксистские «истмат» с «диаматом» едва ли не основными дисциплинами на всех отделениях ВУЗов, ПТУ и даже средних школ (в рамках предмета «обществоведение»). Общие рамки советской учебной программы были созданы для продвижения материалистического и марксистско-историцистского мировоззрения среди советского населения. Однако эта массовая индоктринация порождала и интеллектуальное сопротивление среди ученых и преподавателей — от цинического двоемыслия до занятия некоторой степени диссидентской позиции, или до принятия марксизма за отправную точку развития собственной философии, что тоже не приветствовалось властями.[14] Это интеллектуальное сопротивление имело разные формы в философской среде и стало важным подспорьем для эмансипации философских сообществ в позднейшие времена.[15] Затем, во времена Перестройки, расширяющиеся пространства свободы мысли и совести открыли забытые возможности философам и философским сообществам Восточной Европы.

В это время НКФ как исследовательская область из сферы изучения предыстории марксизма медленно, но верно превращалась в самостоятельное предметное поле. Быстрая профессионализация советской историко-философской дисциплины в 1970–1980-е годы позволила «предмету» исследований снизить свою идеологическую значимость, и повысить собственно философскую дисциплинарную валидность.[16] Кроме того, изучение немецкой классической философии становилось менее монолитным и более открытым для отдельных исследований философии Гегеля, Канта и других мыслителей.

Изучение НКФ в позднем Советском Союзе представляло собой все более неоднозначную интеллектуальную практику. Советские исследователи рассматривали немецких классических философов как «лагерь противников» — буржуазный идеализм, который «должен быть подвергнут марксистско-ленинской критике».[17] Однако сама эта критика с ее поиском «слабых звеньев» в мышлении классиков предполагала углубленное изучение их философских систем.[18] И именно это исследование истории философии часто приводило советских философов к подрыву идеологических интерпретаций немецкой философской классики[19], к расчленению этой области на такие компоненты, которые не имели отношения к марксизму — например, «докритический Кант» и «ранний Гегель»[20]. Некоторые советские исследователи, даже несмотря на историческую дистанцию и позднесоветский культурно-политический контекст, становились последователями Канта или Гегеля.[21]

Профессионализация исследований НКФ была особенно заметна в новых переводах и изданиях книг «квинтета», собранных в двух специализированных историко-философских сериях. Тиражи новых критических переводов произведений были большими — значительно более 10 тысяч экземпляров. Важно отметить, что в этот период советские историки философии начали проводить текстологические исследования, которые в значительной степени прекратили свое существование после чисток 1930-х годов. Возвращение союза филологической германистики и истории философии особенно заметно в работах по эстетике и комментариях к переводам немецких классиков Александра Михайлова (1938–1995).[22] Результаты этих исследований отражались не только в критических изданиях, но и в докладах на философских международных конгрессах, проводимых в СССР и за рубежом, и на всесоюзных и местных конференциях.[23] Но в то же время профессионализация была своеобразным следствием невысказанного соглашения между властью и философами, по которому последние не вмешивались в политику и социальные дискуссии в обмен на некоторые послабления в сфере изучения истории философии. Отсюда берет свои истоки цинизм позднесоветских философов.

В 1970–1980-е годы философы и историки философии согласились с тем, что НКФ — это отдельное, единое явление в истории философии, но спорили о его значении и идейном наполнении. С одной стороны, марксистская историческая телеология видела в нем идеалистический регресс по сравнению с французским Просвещением и, одновременно, прогресс в развитии диалектики.[24] Симптоматичными для этого подхода являются следующие высказывания ведущих советских историков философии — Игоря Нарского (1920–1993) и Теодора Ойзермана (1914–2017):

«Идеализм Канта и его преемников был явлением регрессивным,
поскольку все они были противниками материализма. Но противоречивость, присущая философскому развитию, обнаруживается и в этом пункте:
попятное движение к идеализму, казалось бы окончательно ниспровергнутому усилиями французских просветите лей, вскрыло существенные недостатки старого материализма, без ясного понимания которых дальнейший его прогресс был невозможен; это движение поставило также вопрос о создании антиметафизического метода познания. Прежний материализм не видел роли практики как взаимодействия субъекта и объекта, в котором субъект активно воздействует на объект, а тем самым изменяется и сам, он не видел творческой активности теоретического мышления.»[25]

«Развитие диалектического способа мышления в эпоху, непосредственно предшествующую возникновению марксизма, завершает немецкая классическая философия. Ее важнейшее достижение — создание диалектики как теории развития, гносеологии и логики… [В] немецком классическом идеализме диалектический способ мышления превращается в систематически разработанную теорию. Классики немецкого идеализма сознательно применяют диалектику в различных областях знания, формулируют наиболее общие законы развития познания, духовной культуры
и в известной мере материальной действительности.»[26]

Но, с другой стороны, все большее число исследователей отходили от советско-марксистской телеологии (без явного отказа от нее, что было бы слишком диссидентским жестом) и интерпретировали НКФ как уникальное событие, обладающее собственной автономной ценностью. Этот подход наиболее ярко выразил Арсений Гулыга (1921–1996) в следующих строках:

«Немецкая классическая философия — это не только фундамент здания,
она сама по себе величественное здание, каждый ее представитель имеет самодостаточную ценность. Она уникальна, как уникальна античная пластика, живопись Возрождения, русская литература XIX века. Это всемирно-исторический культурный феномен.»[27]

Хотя оба этих подхода не обходились без марксистской телеологии — в качестве ориентира для Нарского, Ойзермана и других, или как прикрытие для исследовательских стратегий Гулыги и подобных исследователей — каждая из них включала небольшие, но показательные отклонения от сложившейся ранее канонической концепции НКФ. Например, в указанных работах Нарского, Ойзермана, Богомолова, Лазарева и других немецкая классическая философия анализировалась без разделов, посвященных философии Фейербаха. А Гулыга позволил себе децентрировать философский процесс в НКФ, оторвать ее от магистрального пути подготовки базиса для идей Маркса и реконтекстуализировать немецкую классику как философское движение, уходящее корнями в немецкую культуру того времени, представленную Фридрихом Шиллером (1759–1805), Иоганном Вольфгангом фон Гете (1749–1832), братьями Вильгельмом и Александром фон Гумбольдтами (1767–1835 и 1769–1859, соответственно) и ранними романтиками. Более того, в обоих случаях термин «немецкая классическая философия» мог заменяться терминами «немецкий классический идеализм» и «немецкий идеализм», что встречалось редко в 1950-е – начале 1960-х годов.

Эти примеры показывают, что позднесоветские исследования НКФ медленно, но верно отклонялись от потребностей советской марксистской доктрины. Тактика небольших отклонений позволила позднесоветским философам и историкам философии делать выбор в пользу третьего пути между полным следованием официальной доктрине и открытым диссидентством; это был выбор в пользу эмансипации с помощью углубления в профессиональные исследования.

Второй характерной чертой того периода была дезагрегация НКФ как единого философского феномена на отдельные составляющие — наследие Канта, Гегеля и т. д., или даже отдельные периоды философских трудов классиков, что делало их отдельными исследовательскими предметами с минимальным касательством официальной идеологии. Таким образом, исчезала вся идея развития от Канта к Фихте, Шеллингу, Гегелю, Фейербаху и Марксу, а на ее месте возникало новое поле исследований с заметно неодинаковым интересом к различным личностям или проблемам, связанным с НКФ. Выше я уже упоминал, что позднесоветские философы больше всего интересовались гегелевской философией, что отчасти можно объяснить гегелевскими корнями доминирующего марксизма. Больше, чем философская доктрина или часть советской идеологии, диалектический историзм был широко распространенным и прочно укоренённым советским мировоззрением, воспроизводившимся в массовом, профессиональном и университетском образовании.[28] Это советское гегельянство имело основания также и в дореволюционном российском благоговением перед Гегелем: как писал Николай Бердяев, в начале ХХ века «Гегель был для русских вершиной человеческой мысли, и у него искали разрешения всех мировых вопросов».[29]

Многочисленные гегельянские исследования того времени можно разделить на четыре группы.[30] Первая группа пыталась внедрять и даже популяризировать гегелевскую мысль. К наиболее известным публикациям такого рода относятся работы Михаила Овсянникова (1915–1987) и Владимира Шинкарука (1928–2021).[31] Вторая группа — академически и идеологически нейтральные исследования, основанные на скрупулезном изучении эволюции взглядов Гегеля и текстологическом исследовании его работ, как в публикациях Мераба Мамардашвили (1930–1990) и Нелли Мотрошиловой.[32] Третья группа стремилась к дальнейшему развитию гегелевской философии в форме материалистической диалектики или эстетики. Такие попытки были особенно заметны в работах Михаила Лифшица (1905–1983) и Эвальда Ильенкова (1924–1979).[33] Четвертая группа стремилась продолжить гегелевское разрешение противоречий в истории философии. Это было особенно заметно в проекте Евгения Линькова (1938–2021), который ставил перед собой задачу разрешить все философские противоречия от Гераклита до Гегеля.[34]

Кант, пожалуй, считался вторым по значимости мыслителем НКФ среди советских философов 1970-х – 1980-х годов. Фокус на кантовской философии был отчасти связан с давним советско-марксистским убеждением, что «изучение немецкого идеализма необходимо только для лучшего понимания Маркса, а изучение Канта — лишь ключ к Гегелю».[35] Но в позднесоветском контексте кантианские штудии стали одной из наименее марксистских и историцистских областей исследований, открытых для философов, более заинтересованных в нормативных подходах и теории познания, и не желавших ни участвовать в идеологическом воспроизводстве, ни становиться диссидентами. В разговорах со многими философами старшего поколения из Киева, Минска, Москвы и Риги я не раз слышал, что в те годы выбор в пользу изучения философии Канта был шагом в направлении к своего рода академическому эмансипирующему эскапизму.

В каталогах национальных библиотек Беларуси, России и Украины представлено более 400 наименований книг, статей и диссертаций, опубликованных в 1965-1991 годах, посвященных Канту и его философскому наследию, что значительно меньше гегелеведческого блока публикаций.[36] Их классификация, однако, не допускает такой же строгости, как вышеупомянутые гегелевские исследования. Позднесоветские исследования наследия Канта варьировались от популярных философских книг[37] до анализа очень узких академических тем[38] и до марксистски-нейтральной философской разработки познавательных или моральных идей, почти граничащих с диссидентством[39]. Последнее было особенно заметно в полупубличных-полуподпольных лекциях Мераба Мамардашвили в 1980-х годах, которые позже были опубликованы под общим названием «Кантианские вариации».

«Свои чтения я условно называю кантианскими вариациями или вариациями на тему Канта. Слово «вариации» здесь нужно понимать в буквальном, музыкальном смысле слова, в предположении, что у Канта есть какие-то сквозные темы и их можно вынуть из горизонтального развертывания изложения, соединить в некоторые связи, сочетания и развивать их…
В мышлении Канта есть такие темы-эпизоды. Его мышление вообще очень натуральное, такое же натуральное, как биение сердца или дыхание.
Кант мыслил именно так, мышление было естественной функцией его организма, который не был создан для жизни…

… Среди многих предрассудков, мешающих нам понять, что говорится
со страниц кантовских сочинений, — предрассудок рассматривать Канта как ступеньку к чему-то. Обычная формула такова: Кант — родоначальник немецкой классической философии, немецкого классического идеализма.
Но о Канте нельзя сказать, что это тот Абрам, который родил Исака.
Он не занимает место, как бабочка, на какой-то ступеньке эволюции…
Кант интересен нам лично.»[40]

Подобные посылы находили восприимчивую аудиторию в Советском Союзе. Впрочем, Кант присутствовал в имперской российской и советской культуре как неоднозначный мыслитель, сверхрациональный и в то же время темный, почти готический, что эффектно отражено в культовом романе Михаила Булгакова (1891–1940) «Мастер и Маргарита» (1940) или же изысканном эссе Анатолия Ахутина «София и черт» (1990).[41]

Другие немецкие классики пользовались меньшим вниманием со стороны ученых. В каталогах тех же трех национальных библиотек можно найти гораздо меньше названий позднесоветских изданий, посвященных Фихте[42], Шеллингу[43] и Фейербаху[44]. Однако наследие и этих философов в 1980-е годы изучали со все возрастающим интересом. Профессионализация советской истории философии проявилась в пристальном изучении ранее недостаточно исследованных фигур и тем НКФ.

Отдельно стоит упомянуть, что для философов и историков философии в позднесоветские времена важным источником информации о западных исследованиях НКФ были сборники обзоров и рефератов Института научной информации по общественным наукам АН СССР. С 1973 по 1992 годы ежегодно выходили от двух до четырех сборников по зарубежной философии и социологии, доступные для сотрудников академических институтов СССР и советских республик.[45] Многие философские сборники выходили под редакторством Искры Андреевой (1925–2017), историка западноевропейской мысли и супруги Арсения Гулыги, зачастую посвященные либо непосредственно западным штудиям НКФ, либо философским аспектам или периодам, которые затрагивали гегелевскую, кантовскую или фихтевскую мысль. Хотя сам жанр таких сборников — признак цензурного убожества в жизни философии и науки, он позволял исследователям хотя бы отчасти быть в курсе происходящего в их дисциплине за «железным занавесом».

Следует отметить, что в позднесоветский период исследования НКФ — как, собственно, и общефилософская жизнь — проходили не только в Москве, но и во многих других научных центрах СССР. В этом эссе я опишу штудии НКФ в Беларуси, России и Украине, но важно помнить, что немецкая философская классика изучалась и в философских сообществах других советских республик.

Беларусские философские и историко-философские исследования проводились в основном на философским факультете Белорусского государственного университета (БГУ) и в Институте философии Академии наук БССР. Здесь исследования в области НКФ были развиты сравнительно скромно. В то время в Беларуси несколько заметных философов и исследователей — прежде всего, Григорий Грудницкий, Геннадий Грушевой (1955–2014), Александр Клевченя (1924–2002), Анатолий Михайлов и Николай Семенов,[46] — занимались изучением и преподаванием немецкой философской классики.[47] Академические курсы по НКФ и гегелевской философии читались в БГУ с 1960-х годов, но заметного интереса к предмету в более широких интеллектуальных кругах республики не наблюдалось. Несколько более сильным было влияние НКФ на философию науки и представителей Минской методологической школы, тогда представленные, прежде всего, Степиным и первым поколением его учеников.[48] Для более широкой аудитории в Минском государственном университете и в Белорусской секции Советского философского общества[49] существовали некоторые курсы и кружки по вопросам, связанным с немецкой философской классикой. В целом, было бы справедливо сказать, что позднесоветские белорусские исследования НКФ были не только скромными, но и ориентированными на исследовательские проекты, проводимые в Москве.

В позднесоветской России было немало философских центров, но собственно исследования НКФ в основном проводились в Москве в Институте философии АН СССР[50] и на философских факультетах МГУ и некоторых других образовательных и академических учреждениях Ленинграда, Казани, Калининграда, Свердловска и Иркутска.[51] Хотя к 1980-м годам число таких центров возросло, тон исследованиям НКФ задавали историки философии, работавшие в московском Институте философии (ИФРАН). С 1970-х по начало 1990-х годов этот институт пережил несколько периодов колебаний партийного надзора при сменявшихся директорах. Периоды большей свободы и поддержки профессиональных исследований были связаны с директорствами Павла Копнина (1922–1971, директор института в 1968-71 годах), Бонифатия Кедрова (1903–1985, директор института в 1973–74 годах) и Вячеслава Степина (директор института с 1988 года), в то время как Борис Украинцев (1917–1992, директор института в 1974–83 годах) осуществлял более строгий идеологический контроль. Но даже в условиях цензуры, как рассказывает один из очевидцев, научные сотрудники института могли найти себе место для профессиональной работы.[52] Во многом преемственность профессионализированных исследований в ИФРАН обеспечивалась тем, что сектор истории философии в 1971–1987 годах возглавлял Теодор Ойзерман — ученый, пользовавшийся уважением в ЦК КПСС и потому способный оградить исследователей своего отдела от излишнего вмешательства со стороны директора.

Из сотен публикаций российских ученых того периода выделяются два тома сборников статей, задуманных в ИФРАН — «Философия Гегеля и современность» (1973) и «Философия Канта и современность» (1974).[53] В этих сборниках было представлено то, что их авторы и редакторы называли «достижениями советских ученых» в области исследования НКФ, а также в гегелеведении и кантоведении. Действительно, главы этих книг продемонстрировали растущий интерес к темам, связанным с НКФ, расширение возможностей исследователей сочетать советско-марксистскую доктрину с подлинным исследованием, доступность для советских исследователей некоторой западной литературы по немецкой классике (в отличие от 1930–1960-х годов) и появление нового поколения философов и историков философии, которые впоследствии будут определять интеллектуальный ландшафт постсоветской России.

Сотрудники ИФРАН также запустили издательско-переводческий проект «Памятники философской мысли» в сотрудничестве с издательством «Наука». Благодаря этой инициативе, продолжавшейся с 1978 по 2008 годы, увидели свет двадцать девять томов — трудов ключевых фигур мировой философии, включая работы «квинтета» НКФ.

В 1970-е годы ученые из московского Института философии и других советских философских центров стали активно участвовать во всесоюзных и международных философских конгрессах, которые дали очень мощный импульс исследованиям НКФ в 1970-е – 1990-е годы.[54] Хотя конференций по немецкой классике было немало и в предыдущие десятилетия, новое качество таких собраний и новый импульс историко-философским исследованиям в данной области происходили из опыта дискуссий на 10-м Международном конгрессе по Гегелю, прошедшем в Москве в 1974 году. Тут советские философы и историки философии (Нарский, Овсянников, Ойзерман, Шинкарук и десятки других) встретились с западными философами и исследователями НКФ (среди которых были Дитер Генрих (1927–2022) и Чарльз Тейлор). Это событие продемонстрировало многочисленные недостатки гегелевских исследований и штудий НКФ в СССР — особенно в сравнении с западными исследованиями.[55] По воспоминаниям участников, дискуссии на конгрессе и осознание неудовлетворительного уровня собственных исследований оказало большое влияние на развитие изучения НКФ в последующий советский период.[56] Кроме того, этот конгресс запустил череду конференций, посвященных Гегелю и Канту, которые проходили в Москве, Ленинграде и Риге с 1980-х до начала 1990-х годов.

Особо следует отметить и сотрудничество между советскими и центральноевропейскими философами и историками философии. В 1960–1980-е годы, заметными фигурами в исследовании НКФ были Манфред Бур (Германия; 1927–2008), Константин Гулиан (Румыния; 1914–2011), Индржих Зеленый (Чехословакия; 1922–1997), Герд Иррлитц (Германия) и Вильгельм Якобс (Германия). Это сотрудничество начиналось в рамках коммуникации между учеными «соцлагеря», когда исследователи из Центральной Европы и СССР общались на совместных семинарах, и даже участвовали в программе обменов между ВУЗами Берлина, Бухареста, Киева, Ленинграда, Минска, Москвы, Одессы, Праги, Франкфурта-на-Одере, Харькова и многих других городов. Но с началом конгрессов и позже, особенно в 1980-е, эта совместная работа заметного выросла и привела к реализации многих исследовательских и издательских проектов.[57]

Советские украинские исследования НКФ можно охарактеризовать как некий средний вариант между белорусской и российской ситуациями. В 1970-х – 1980-х годах украинская философская жизнь была сосредоточена вокруг Института философии Академии наук УССР[58] и философского факультета Киевского государственного университета (КГУ). Несмотря на такое ограниченное институциональное разнообразие, напоминающее беларусскую ситуацию, исследования НКФ в советской Украине были значительно более развиты.

В 1960–1970-е годы киевские философские центры развивались благодаря инициативам, начатым Павлом Копниным. Копнина перевели в Киев из РСФСР в конце 1950-х годов. Тут он возглавлял кафедру диалектического и исторического материализма КГУ (1959–1961), а затем — киевский Институт философии (1962–1968). Будучи вне подозрений в «украинском буржуазном национализме» — обвинение, тяготевшее едва ли не над каждым гуманитарием и социальным ученым тех лет в УССР и дававшим партийным цензорам особые контролирующие полномочия —, Копнин обладал относительной «свободой рук» для запуска целого ряда академических и исследовательских программ, оказавших самое благоприятное влияние на киевское философское сообщество.[59] Пожалуй самым важным его наследием для киевлян стала целая плеяда учеников: перед его переходом в ИФРАН в 1968 году, он открыл путь для нового поколения советских украинских философов и историков философии. Считается, что Копнин сыграл важную роль в развитии киевской философской школы, «члены которой, оставаясь внешне советскими марксистами», были гораздо больше связаны с немецкими философами-классиками и позднейшими западными философами науки.[60]

После ухода Копнина лидером украинского философского сообщества более тридцати лет был Владимир Шинкарук — декан философского факультета КГУ (1965–1968), а затем директор ИФНАНУ (1968–2001). Среди многих прочих тем в этом сообществе активно изучалось наследие НКФ в целом, а также велись исследования философской мысли Гегеля, Канта и Фейербаха в частности. Среди наиболее активных исследователей НКФ той поры следует назвать учеников Копнина — самого академика Шинкарука, Марию Злотину (1921–2000) и Александра Яценко (1929–1985), а также группу исследователей, которых можно назвать учениками Шинкарука, — Евгения Андроса (1950–2019), Михаила Булатова (1936–2020), Игоря Бычко, Юрия Кушакова (1946–2016), Анатолия Лоя, Евгения Причепия, Виталия Табачковского (1944–2006), Николая Тарасенко (1939–1995) и многих других; отдельно стоит фигура Валерия Босенко (1927–2007), гегельянца и диалектика.[61] Для части исследователей из этой плеяды было характерно рассматривать НКФ в рамках «диаматовской троицы» (диалектика, логика, теория познания), как это было присуще и Копнину. Однако другие, например, Юрий Кушаков, а позже Анатолий Лой, противопоставляли гегелеведческому крену в исследованиях НКФ свои работы по изучению философских систем Канта и Фейербаха. Часть из них работали на кафедре истории философии КГУ, деятельность других была связана с отделом критики современной буржуазной философии ИФНАНУ (в советские времена в этом институте не было подразделения по изучению собственно истории западной философии, ведь этот участок был прерогативой не республиканских Академий наук, а союзной).

Важно также отметить, что украинское философское сообщество в 1980–1990-е годы вышло далеко за пределы Киева, сформировав философские сообщества, кафедры и факультеты в ВУЗах Днепропетровска, Львова, Одессы и Харькова. В этих городах была своя история отношений с философией, но в послевоенной УССР многие локальные интеллектуальные традиции были прерваны. И лишь к 1980-м годам они были восстановлены.

Как видно из позднесоветских украинских публикаций, исследования НКФ были сосредоточены на немецкой классической мысли и философии Фейербаха, Гегеля и Канта, тогда как меньше внимания уделялось наследию Шеллинга и Фихте. Украинские историки философии имели те же институциональные ограничения, что и историки других советских философских центров: они были «втиснуты в “прокрустово ложе” ленинского прочтения идеализма и его реинтерпретации в духе материалистической диалектики».[62]

Украинские исследования НКФ, однако, отличались от исследований в других советских философских центрах несколькими особенностями. Во-первых, здесь еще больше чувствовалось отсутствие надлежащей лингвистической подготовки для работы с оригинальными текстами немецких классиков (хотя Шинкарук и ряд других киевских исследователей той поры знали немецкий). Существовало правило, что советские украинские исследователи Канта и Гегеля полагались на русскоязычные переводы.

Во-вторых, стабильность руководства киевского Института философии при Владимире Шинкаруке обеспечивала исследователям большую безопасность, чем в Москве в 1980-е годы при Украинцеве. Это совсем не означает, что подавления интеллектуальной жизни в Киеве не было. Наоборот, в 1970-х годах несколько украинских философов, артистов и интеллектуалов, среди которых — Евген Сверстюк (1927–2014), Василь Лисовый (1937–2012) и Василь Стус (1938–1985), были репрессированы. Только в 1972 году были репрессированы десять сотрудников ИФНАНУ: по данным Сергея Йосипенко, двое были арестованы и осуждены, а остальные уволены с запретом на профессию. Аресты, посадки, освобождения и выдавливание во внешнюю и внутреннюю эмиграцию оказало влияние на поколение украинских философов той поры, подталкивая некоторых из них к принятию цинической позиции.[63] Но в киевском Институте философии и на философском факультете КГУ удалось создать среду, способствующую, вопреки режиму, профессионализации философских исследований, в том числе, в изучении наследия НКФ.

В-третьих, несмотря на полную интеграцию в советские философские сети, украинское философское сообщество обладало некоторой автономией и собственным «лицом» в советском многообразии. Это обеспечивалось тем, что данное сообщество было меньше российского, а также более изолировано от западных интеллектуальных центров, например, в сравнении с исследователями из Москвы и балтийских республик.[64] Но внутреннее развитие украинского философского сообщества было значительным в 1970–1980-е годы. Как убедительно доказывал Виталий Табачковский, этот период не был потерянным временем.[65]

Наконец, что важно для моей темы — украинские историки философии того периода в большей степени изучали НКФ как единое целое, по-гегелевски, и в меньшей — кантовское или гегелевское наследие по отдельности. Хотя украинское философское сообщество тех лет не могло сравниться с тематическим и дисциплинарным разнообразием исследований философии, как в Москве, западной Европе или США, оно обладало собственным ярким характером. Например, несмотря на консервативный коммунистический контроль в КГУ, преподаватели и студенты могли активно участвовать во внеучебных группах по изучению НКФ, которые вели Шинкарук, Кушаков и Булатов.[66] Обсуждение в этих группах идей из предметного поля НКФ, в первую очередь — идей Гегеля и Канта, было настолько захватывающим, что эта дополнительная деятельность наносила ущерб центральному курсу диалектического материализма, настолько, что администрация КГУ потребовала от популярных профессоров преподавать Маркса с таким же рвением.[67]

Подводя итог этому разделу, должен указать на то, что результаты изучения НКФ в позднесоветский период были неоднозначными. С одной стороны, немецкая классическая философия по-прежнему рассматривалась в марксистско-телеологической перспективе, с доминированием интереса к Гегелю как «родоначальнику исторической диалектики». С другой стороны, изучение НКФ все больше превращалось в не столько доктринальное историко-философское исследование, уделявшее внимание единому феномену «немецкой классической философии», сколько другим темам: конкурирующей концепции «немецкого идеализма», дебатам между немецкими мыслителями эпохи Просвещения, классицистами и романтиками, а также по-отдельности наследию Гегеля, Канта, Шеллинга, Фейербаха и Фихте. О качестве позднесоветских исследований свидетельствуют и переводы некоторых работ на иностранные языки.[68] Наконец, идеи немецких классиков пользовалась значительным интересом со стороны все более широкой аудитории, получившей образование в позднем Советском Союзе. В целом, немецкая философская классика, как и академическая практика ее изучения и преподавания участвовали в постепенном подрыве идеологической монополии советского марксизма и предоставили философам возможность нерадикальной эмансипации в сложных условиях советского философского состояния.

2. Исследования немецкой классической философии в посткоммунистических Беларуси, России и Украине

После распада СССР в 1991 году философы и их сообщества оказались в совершенно новой интеллектуальной ситуации. Посткоммунистическая трансформация, структурированная вокруг четырех тенденций демократизации, маркетизации, национализации и европеизации[69], совпала с потерей философией своего центрального положения среди академических дисциплин и в общественных дискуссиях. Тенденции в развитии демократии и рыночной экономики черпали свою легитимность из импортированных западных (нео)либеральных теорий и моделей. И, как показывает история Восточной Европы с 2014 года, эти тенденции не привели к ожидаем результатам в большинстве стран региона. Превращение советских республик в национальные государства недолго пребывало в связи с демократизацией. Очень быстро постсоветская национализация увязла в местных национал-консервативных идеологиях, источником легитимности для которых являлись правые идеологии межвоенного периода и времен Второй мировой войны. А в России усиливался «остальгический» неоимпериалистический дух (приведший к формированию агрессивного путинизма в ХХI веке). Европеизация, которая поначалу строилась вокруг диалога континентального Запада и Востока (в том числе в виде диалога философских сообществ, что проявилось, к примеру, в формулировании концепций «нового мышления» и «Европа — наш общий дом»[70]), быстро стала односторонним и иерархичным процессом с гегемонией Запада. И между этими четырьмя тенденциями посткоммунизма, некогда гегемонистский статус официальной философии быстро перешел к социологии и истории. К последним дисциплинам в постсоветских странах интерес постоянно рос, поскольку властные элиты пытались понять, сконструировать и поставить под контроль новые социальные реальности, а широкие массы, постепенно погружались в особый национализированный контекст, где запрос на «идентичность» делал историю сверхзатребованной.

Вместе с утратой прежнего общественно-политического значения философы надолго освободились от бремени контроля властей.[71] В 1990-е годы беларусские, российские и украинские философы потеряли системную связь со своими правительствами, властными элитами и, по большей части, обществами, однако получили при этом свободу мысли, свободу совести и доступ к глобальным философским сетям. Советское философское состояние было разрушено, а на его месте возникли иные структурные и теоретические комплексы со своими национальными и локальными особенностями. В этом контексте возникали, приходили в упадок или развивались разнообразнейшие философские сообщества, школы и институты в Киеве, Минске, Москве и далеко за их пределами. Отсутствовавшие до сих пор направления философской мысли (или пребывавшие в советско-философском подполье) как, например, аналитическая философия, герменевтика, феноменология, политическая философия или постмодернизм, быстро оказались в центре исследований существующих и возникающих философских центров, в то время как советское философское наследие очень быстро потеряло свою актуальность.[72]

В силу сказанного, постсоветскую эпоху можно со всеми основаниями считать весьма продуктивным временем — и даже временем расцвета — философских и историко-философских исследований. Так, к примеру, история философии «взорвалась» новыми тематическими областями, методами исследования и довольно качественными переводами без характерных для советского состояния купюр, но, зачастую, с солидными текстологическими и переводческими комментариями. Некоторые историки философии в это время даже рассматривали свою дисциплину как подлинную философию[73], приписывая историческим периодам и школам ценность безо всякой марксистской или национальной телеологии. В этом контексте исследования НКФ переживали поистине восточноевропейский бум.

Изучение немецкой философской классики в восточноевропейских философских центрах характеризовалось тремя общими тенденциями. Во-первых, роль гегельянства и историзма снизилась, а влияние кантовской философии и нормативизма возросло. Советский интерес к диалектическим обобщениям и попытки увидеть исторические закономерности в каждом событии социальной действительности уступили место перспективам, связанным с кантовскими идеями и подходам. Произошел переход к иному способу мышления, охватывавшего позиции от нормативизма, который фокусировал философскую оптику на должном и идеальном, а также снимал гегельянскую бдительность по отношению к текущему моменту, до философской антропологии и гуманистической открытости к разнообразию опыта. Это, во многом, совпадало с распространением либерально-демократических ценностей и идеалов в процессе постсоветского государственного и экономического строительства 1990-х годов. Эта тенденция также по-своему проявилась в создании Кантовских философских обществ в странах региона.

Вторая тенденция заключалась в дальнейшей дезагрегации предметного поля «квинтета» НКФ. В 1990-е – 2000-е годы гораздо более активно, чем когда-либо, велись исследования наследия немецких классиков по-отдельности. Все чаще философские идеи Гегеля, Канта, Шеллинга и Фихте изучали отдельно и в разных культурно-философских контекстах. Например, идеи Канта изучали в связи с Просвещением и в противостоянии с немецкими контрпросветителями.[74] А фихтеанскую философию интерпретировали в контексте дебатов первого поколения кантианцев, ранних романтиков и немецкого национального возрождения 1800-х годов.[75] В конце концов, само понятие «немецкая классическая философия» стало гораздо более спорным, что способствовало все более частому использованию других концептов в терминологическом спектре от «немецкого идеализма» до «немецкой трансцендентально-критической философии второй половины XVIII – первой половины XIX века».[76]

Третья тенденция связана с национализацией культур и общественного мышления в европейском контексте. Для многих постсоветских обществ идея принадлежности к европейской культуре была крайне важной в построении своих государств, наций и культурных сообществ. В этом аспекте исследования НКФ зачастую проводили ту мысль, что идеи немецких классиков давно присутствуют в национальных философских процессах Беларуси, России или Украины, а значит связывают их культуры с общеевропейскими тенденциями.

И вместе с тем, несмотря на эти общие тенденции, в философских сообществах Беларуси, России и Украины исследования НКФ развивались в соответствии с собственной дисциплинарной логикой и национальным академическим контекстом.

2.1. Исследования немецкой классической философии в Беларуси

Две из трех вышеуказанных тенденций — рост значимости кантовской философии и укорененность идей немецкой классической философии в национальной философской культуре — были весьма заметны в исследованиях НКФ в Беларуси. Согласно каталогу Национальной библиотеки Беларуси (НББ), большинство из примерно ста десяти публикаций за последние тридцать лет, посвященных НКФ и связанным с нею фигурам и темам, были сосредоточены на кантовской мысли. Этот корпус публикаций можно разделить на две категории: историко-философские исследования и переводы[77], и тексты, относящиеся к корпусу работ Минской методологической школы, в которых кантовская теория познания и, несколько реже, гегелевская диалектика получали свое специфическое развитие.[78]

Переводов текстов НКФ на беларусский язык было немного. Среди них следует отметить переводы популярных кантовских работ «Адказ на пытанне: Што такое Асвета?» (перевод издан в 1997 году) и «Пралегамены да ўсякай будучай метафізікі» (перевод Леона Барщевского, изданный в 2006 году). Также Леон Барщевский перевел «Вучэнне аб паняцці і філасофская энцыклапедыя» Гегеля и «Філасофскія даследаванні аб сутнасці чалвечай свабоды» Шеллинга — обе книги вышли в Минске в 2023 году. Также ряд беларусских переводов небольших работ немецких классиков вышел в хрестоматии «Уводзіны ў філасофію» в 2019 году.[79] Эти и ряд других переводов философской классики (всего девять книг) вышли в серии «Галерэя чалавечай думкі», редактируемой Змитером Коласом.

Авторами наиболее важных исследовательских работ по тематике НКФ был Александр Адамянц, Аркадий Бабко, Антон Бархатков, Григорий Грудницкий, Андрей Дудчик, Василий Ляхович, Ольга Позднякова, Татьяна Румянцева, Алексей Филипович и Андрей Шуман.[80] Белорусский государственный университет (БГУ) предлагает большой курс по немецкому идеализму (более 100 учебных часов) и докторскую программу по истории философии, где многие студенты изучают темы, связанные с НКФ.[81]

Со свойственной беларусскому философскому сообществу скромностью, вопрос об укорененности идей немецких философов-классиков в национальной культуре подымали не часто. Однако в целом ряде публикаций о развитии философии на беларусских землях упоминается давнее присутствие идей Канта, Гегеля и Шеллинга.[82] Как и в российском и украинском случаях, исследователи указывают на активное изучение наследия указанных философов в интеллектуальных центрах, расположенных в Беларуси, и на ряд русско- и польскоязычных публикаций результатов этого изучения в ХIХ – начале ХХ веков.

Беларусские философские сообщества, членами которых являются вышеупомянутые исследователи, были организованы в основном вокруг трех научных центров: Института философии Национальной академии наук Беларуси (который издает ежегодник «Философские исследования»), факультета философии и социальных наук БГУ и философской программы Европейского гуманитарного университета (который издает журнал «Топос»)[83].

Постсоветский философский процесс в Беларуси был значительно богаче, чем в советские времена, но его участники оценивали качество этого процесса в основном как неудовлетворительное.[84] До репрессивного поворота в 2020 году философская жизнь с участием более широких интеллектуальных кругов продолжалась в ряде старых и новых центров, таких как Белорусское философское общество или ECLAB.[85] После усиления репрессий против интеллектуалов со второй половины 2020 года, центр белорусской философской жизни переместился в Берлин, Вильнюс, Вену и другие западноевропейские академические центры — вместе со многими эмигрировавшими учеными. В то же время, философы, оставшиеся в Беларуси, попали под жесткий контроль властей. Из каталога НББ видно, что в последние годы в Беларуси заметно сократилось количество публикаций, связанных с целым рядом тематических областей, среди которых — НКФ. А переводческая серия, хотя и выпустила проекты, начатые еще до 2020 года, в 2023 году, но ее издатели переживают сложные времена из-за давления властей.

2.2. Исследования немецкой классической философии в России

Для российских исследований НКФ были характерны все три постсоветские специфики, описанные выше. Причем за последние тридцать лет в этой области был достигнут заметный прогресс. Пожалуй, одним из наиболее заметных выражений этого прогресса были переводы и публикации критически переработанных или новых переводов работ Фихте[86], Гегеля[87], Канта и Шеллинга[88]. Новые переводы появились как часть гораздо более широкой попытки интеллектуалов постсоветского культурного «пополнения и исправления», направленной на то, чтобы влить в новую российскую культуру огромный корпус западной мысли, который был либо запрещен, либо подвергся цензуре при правлении коммунистов. Новые переводы и издания конкурировали с советскими версиями, стремясь предложить более точные переводы и расширенные критические дополнения — индексы, комментарии и т. д. Но среди постсоветских переводных изданий в России (зачастую напечатанных в Беларуси, где издательские расценки были ниже) было также немало необработанных реплик до- и советских изданий, или откровенно халтурные новые переводы.

Особое внимание уделялось переводам трудов Канта. Пожалуй, самым заметным достижением в этом аспекте стало двуязычное (русско-немецкое) пятитомное издание сочинений Канта под редакцией Нелли Мотрошиловой и Буркхарда Тушлинга (1937–2012, Марбургский университет) в период с 1994 по 2018 год.[89] Стоит заметить, что это был второй проект по изданию собрания сочинений Канта в России после 1991 года.[90] Кроме того, российские исследователи Канта изучали и переводили не только его напечатанные работы, но и рукописи. Эта переводческая и издательская активность лишний раз подтверждает тезис о том, что в начале постсоветского периода философия Канта имела наибольшее социальное и академическое влияние.

В этот же период наблюдалось стремительное увеличение числа книг, диссертаций и научных статей, посвященных НКФ и/или четырем ее мыслителям по-отдельности. Каталог Российской государственной библиотеки содержит данные о более чем 1 500 таких публикаций с 1991 года, большая часть которых (около 40%) посвящена Канту и его мысли.[91] По данным Сергея Корсакова и Юлии Синеокой[92], только в ИФРАН издавались три книжных серии, посвященных НКФ. Тут же работали исследователи и авторы публикаций о Канте (Даниил Аронсон, Алексей Жаворонков, Тамара Длугач, Нелли Мотрошилова)[93], Гегеле (Марина Быкова и Наталия Татаренко)[94], Фихте (Марина Быкова)[95] и Шеллинге (Андрей Кричевский)[96]. Но НКФ активно изучалась и в других московских центрах (МГУ, РГГУ и др.), а также в философских центрах Санкт-Петербурга (СПбГУ, Европейский гуманитарный университет), Казани (Казанский федеральный университет), Калининграда (где находится центр Кантовского общества России), Томска и десятков других городов. В этих центрах также активно изучали философское наследие Канта (например, Вадим Васильев, Владимир Жучков, Алексей Круглов, Андрей Судаков и Вадим Чалый)[97], Фихте (Леонид Корнелаев и Ирина Шевченко)[98], Гегеля (Вячеслав Коротких, Андрей Муравьев и Екатерина Наумова)[99] и Шеллинга (например, Андрей Паткуль, Петр Резвых и Светлана Сычева)[100].

Позднесоветская традиция проведения крупных философских конгрессов, приуроченных к каким-либо юбилеям, была продолжена в России и после 1991 года. Среди десятков таких конгрессов были и два Международных Кантовских конгресса в 2004 году (в Калининграде и Москве). Здесь Кантовское общество и ИФРАН соревновались в организации мероприятий, посвященных 200-летию со дня смерти Канта, что, несмотря на некоторую комичность ситуации, пошло на пользу российским штудиям НКФ, поскольку они вовлекали в общение и дискуссии по меньшей мере три поколения исследователей из университетов России, Запада и Востока.[101]

Хотя после 1991 года все больше российских исследователей занимались наследием Фихте[102], Гегеля и Шеллинга — и довольно долго в свободных для философов условиях, — именно кантианские штудии выделялись на фоне других. Так в России выходил журнал «Кантовский сборник», основанный еще в 1975 году. В постсоветские времена журнал значительно расширил сферу своей деятельности и частоту выхода.[103] Также российские философы создали в 1990 году Кантовское общество и постоянно проводили конференции, посвященные Канту и его идеям. По крайне мере в 1990-х – в начале 2000-х годов идеи Канта играли важную роль в коммуникации философов Востока и Запада Европы и способствовали пусть и временному, но заметному распространению либеральных идеалов и нормативных подходов к институциональному строительству политической и правовой систем.

Упадок историзма и влияния философии Гегеля достиг своего дна в России к началу 2000-х годов. Даже Теодор Ойзерман, выпускник МИФЛИ, патриарх среди постсоветских российских исследователей НКФ и некогда ярый гегельянец, в своей книге «Кант и Гегель», изданную в 2009 году, вынужден был согласиться с ростом влиятельности кантовских идей:

«Гегель в ряде отношений несомненно превзошел Канта и открыл для философии новые пути исследования, которые продолжаются и в настоящее время. Философия Гегеля теоретически осмыслила и обобщила колоссальный фактический материал: достаточно указать на его трехтомник по истории философии, на три тома лекций по эстетике, два тома «Философии религии». Да и «Наука логики» Гегеля, его учение о категориях во многом превосходят анализ этой проблематики в «Критике чистого разума». И тем не менее Гегель во многом уступает Канту, и то, что ему представляется движением к самым величественным вершинам философского познания, оказывается сплошь и рядом попятным движением, возвращением к философским концепциям, которые были преодолены Кантом самым основательным образом. И поворот от Гегеля к Канту, характерный не только для XX, но и для большей части
XIX века, в значительной мере объясняется не просто разочарованием
в «абсолютном идеализме» Гегеля, но и осознанием того,
что ряд фундаментальных философских тем (прежде всего это относится
к эпистемологии) получили у Канта несравненно более близкую научному мышлению
(не только естествоиспытателей, но и представителей гуманитарного знания)
теоретическую разработку.» [104]

Однако влияние кантовского нормативизма с начала 2010-х годов пошло на спад как в интеллектуальном, так и социально-политическом планах. Авторитарный поворот 2012 года, «крымский синдром» в 2014 году и распространение консервативного суверенизма в 2020-х создали политический спрос на идеи, которые Хайо Холборн называл «правым гегельянством».[105] [106] К событиям того же ряда стоит отнести и непрекращающиеся попытки правительства РФ установить контроль над ИФРАН в 2022–2023 годах.

Несмотря на качание маятника влиятельности между идеями Канта и мыслью Гегеля, справедливо отметить, что в России продолжались академические исследования гегелевской философии и вне идеологических и социальных процессов. Как показывает анализ гегелеведческих исследований Андрея Муравьева, в постсоветской российской философии существовало два направления.[107] Первое интерпретировало мысль Гегеля, четко отделяя его философию от марксистских интерпретаций и рассматривая его так, как это делали русские религиозные мыслители Серебряного века — и как до сих пор делают «некоторые современные западные философы».[108] Второе направление выражалось в продолжении «достижений советской философской культуры» и упорном разрабатывании истории философии в гегелевском духе.[109]

Особо следует отметить феномен постсоветских гегельянских школ. Позднесоветские гегельянцы, такие как, например Евгений Линьков в Санкт-Петербурге или Валерий Босенко в Киеве, несмотря на смену эпох и политических контекстов, основали и развивали свои школы. Школа Линькова была направлена на продолжение гегельянского осмысления современных философских вопросов и истории философии.[110] К видным представителям школы можно отнести и уже упомянутого А. Муравьева, а также Александра Ломоносова, Владимира Макарова, Алексея Пестова, Олега Сумина и Ивана Фокина, работавших как над собственными философскими исследованиями, так и переводами текстов «квартета» НКФ.[111] Многие из них стали активными членами Санкт-Петербургского общества немецкой классической философии — уникального примера гегельянского сопротивления дезагрегации НКФ.

Наряду с дезагрегацией предмета НКФ на отдельные гегелевские, кантовские, шеллинговские и фихтевские штудии, само понятие «немецкая классическая философия» было проблематизировано и часто отвергалось исследователями. И хотя в российских университетах преподаватели по-прежнему называют так курсы по немецкой философии 1780–1830-х годов «немецкой классической философией» — как, впрочем, это зачастую делают и профессора немецких университетов, все больше исследователей склонны отрицать научность и указывает на идеологическую природу этого термина.[112]

Разнообразие мнений исследователей можно представить как дискуссию между теми, кто до сих пор использует термин НКФ и видит общие черты за философскими позициями всех четырех философов, и теми, кто акцентирует внимание на общей идеалистической платформе в этих философиях. Так, Арсений Гулыга был среди тех, кто отстаивал право на существование и употребление термина «немецкая классическая философия» в постсоветской России. При этом он частично пересмотрел при этом свое определение характеристик НКФ, данное еще в советский период. В своей фундаментальной работе об НКФ, впервые опубликованной в 1986 году, он выделил семь особенностей немецкой классической философии:

1) мышление в терминах диалектики и историзма;

2) активный статус сознания, т. е. «вторжение субъекта в объект и их непрерывное взаимодействие»;

3) расширения понятия сознания до масштабов, включающих в себя как сознательные, так и бессознательные процессы;

4) акцент на идее общественного развития и его законах;

5) эстетика как «опосредствующее звено между теорией и практикой, наукой и нравственностью»;

6) этика как развитие идеи долга, понимаемого как абсолютный мотив морального поведения;

7) атеистический аргумент о том, что «Богу не осталось места в саморазвивающемся мире».[113]

В пересмотренной версии этой книги, вышедшей в 2001 году и бывшей критически важной для Гулыги и историков философии, которые разделяли его взгляды на НКФ, был несколько переосмыслен четвертый признак и полностью изменен седьмой.[114] В четвертой характеристике исследователь сменил фокус с идеи «развития» на идею «прогресса». А в седьмой особенности НКФ Арсений Гулыга полностью отказался от марксистского атеистического аргумента в пользу антропологического вопроса «Что есть человек?». Ожидалось, по-видимому, что в этой пересмотренной форме концепция НКФ будет более защищена от ее постсоветских критиков.

Многие российские исследователи считали, что от термина НКФ следует отказаться в пользу термина «немецкий идеализм» (НИ). Марина Быкова, пожалуй, наиболее системно аргументировавшая такую позицию, утверждала, что НИ точнее передает магистральную линию и центральный подход, характерный для философских позиций «квартета» НКФ. Избегая крайних суждений, Быкова предложила такой ход рассуждений:

«Само это название (НКФ — М. М.) является обобщающим и нисколько не претендующим на полноту отображения самой традиции со всеми ее внутренними различиями. Оно скорее указывает на уровень выдающихся — сравнимых с классическими — философских результатов, полученных в данный период, нежели характеризует какой-то единый стиль изложения или общее для всех мыслителей данной эпохи содержание представленных концепций и идей. При этом нетрудно заметить, что практически все философские теории, разработанные в эпоху немецкой классики, представляют собой различные формы философского идеализма. Поэтому данный период часто именуется в литературе эпохой немецкого идеализма. Такое обозначение является не только оправданным, но и концептуально-верным как в аспекте отражения направления и содержания философских поисков в конкретный исторический период, так и с точки зрения философского развития в целом.»[115]

При этом, отстаивая терминологическую точность НИ, Быкова пытается аргументировать в пользу включения кантовской философии в идеалистическую триаду Фихте – Шеллинга – Гегеля тем, что в самом философском процессе НИ был плюрализм и не было телеологии.

«Вообще в развитии немецкого идеализма нет никакой телеологии.
Его неверно понимать ни как поступательное прогрессивное движение к Гегелю, ни как регрессивный процесс, выражаемый лозунгом «назад к Канту». Хотя и можно зафиксировать основные (теоретические) тенденции данного философского направления, его логика не подчиняется законам прямолинейного развития. То, с чем мы имеем здесь дело, —
это многообразие позиций, в своем единстве представляющих собой нечто вроде философской головоломки, каждый элемент которой есть самостоятельное целое. Именно отсутствие одноголосья и некоего доктринального единства в немецком идеализме делает его изучение столь сложным, но одновременно увлекательным делом,
теоретическую ценность которого трудно переоценить.»[116]

Тем самым, начальный аргумент против НКФ был, собственно говоря, ослаблен.

Редкий для постсоветского — как российского, так и восточноевропейского — контекста аргумент против НКФ предложил Петр Резвых. Он критиковали понятие НКФ, отрицая «классический характер» философских позиций Канта и трех прочих философов.[117] Исследователь указывает, что избранная группа философов выносится в отдельную категорию «гигантов мысли», тогда как их современники, соседи и соперники — Карл Леонгард Рейнгольд (1757–1823), Фридрих Генрих Якоби (1743–1819) или Иоганн Георг Гаман (1730–1788) — оказываются второстепенными фигурами. Такое рспределение ролей имеет мало отношения к реальному контексту философского процесса в Германии тех лет. Также, Резвых считает, что в самом понятии НКФ заложена генетическая телеология.[118]

«Учитывая то обстоятельство, что идеалистические реакции на Канта формировались не только одновременно, но и в постоянном диалоге друг
с другом (который, кстати, часто развивался на почве слабой информированности и ложных ожиданий с обеих сторон), демонстрация
такой преемственности совершенно невозможна без систематического насилия над материалом.»[119]

В силу этого автор приходит к следующему выводу:

«Состоящее из множества текстов разной степени законченности и самостоятельности, наследие немецких классиков, взятое в полном объеме, больше всего похоже на недостроенное здание, покрытое лесами и со всех сторон окруженное заготовленными строительными блоками,
причем о назначении некоторых из них сегодня можно только гадать.
В таком виде оно вряд ли пригодно для канонизации. Однако гипнотическое воздействие представления о его классическом характере настолько велико, что все это многообразие упорно вытесняется на периферию гуманитарного знания, в область специальных исследований, интересных только узким профессионалам. Тем самым все наше восприятие немецкой философии XIX в. оказывается во власти фантома.»[120]

Гораздо чаще в России, так же как в Украине и Беларуси, многие исследователи дезагрегировали НКФ, выделяя в отдельное предметное поле истории философии, например, кантовскую философию. Тем самым историки философии подчеркивали принадлежность Канта к европейскому Просвещению и интеллектуальным процессам XVIII века, тогда как философские позиции Гегеля, Шеллинга и Фихте формировались в процессе развития философского идеализма первой половины XIX века.[121]

Несмотря на все эти аргументы и споры в исследовательском сообществе, система университетского образования и авторы учебников для ВУЗов по истории философии остаются на более консервативных позициях и продолжают использовать термин НКФ для обозначения философского процесса в Германии 1780-х – 1830-х годов, зачастую включая в программу даже Фейербаха.[122]

Для российских исследований НКФ также характерно изучать и собственную дисциплинарную историю, а также обращать на внимание на то, как давно присутствуют и влияют на российский философский процесс идеи Канта, Гегеля и Шеллинга. Отчасти, в этих публикациях присутствует и культурологическая проблематика, то есть, то, как коммуницировали российские и немецкие философские сообщества в ХIХ – начале ХХ веков. Среди исследований такого направления следует отметить, прежде всего, работы Леонарда Калинникова, Алексея Круглова, Юлии Мелих, Сергея Нижникова, Николая Павлюченкова и Петра Резвых.[123]

2.3. Изучение немецкой классической философии в Украине

С падением идеологической монополии советского марксизма в СССР и с началом периода независимости, философская жизнь и исследования НКФ в Украине развивались весьма активно. Многие новые центры философских исследований выросли за пределами Киева — вокруг университетов Харькова, Львова, Одессы и некоторых других городов Украины. Система философского образования пережила радикальное изменение учебных программ, в которые были включены идеи философской антропологии, феноменологии, аналитической философии и постмодернистской философии, в то время как советские марксистские дисциплины ушли в прошлое. Связь между исследовательскими центрами бывших советских республик ослабла, а их философские сообщества вступили в период пробуждения, в котором интерес к собственному интеллектуальному прошлому сочетался с попытками евроинтеграции (то есть, участия в диалоге культур, выходящих за (пост)советские рамки) и с некоторой склонностью к самоизоляции, что можно заметить и в украинских образовательных программах и исследованиях начала первого постсоветского десятилетия.[124] Однако разрыв с советским прошлым был не столь радикальным, как могло бы показаться, поскольку философские исследования 1990-х и начала 2000-х годов во многом проводились теми же учеными, которые были активны в позднесоветский период. Как справедливо заметил Денис Кирюхин, в постсоветской украинской философии отсутствовал «конфликт поколений», характерный для ряда других постсоветских стран — или для украинской современной литературы.[125] И так же, как в Беларуси и России, украинские философы и историки философии стали свидетелями ситуации, где в равных порциях были смешаны радость свободы и тревожность из-за потери общественно-политической значимости своей дисциплины.

С точки зрения исследований НКФ, украинские историки философии добились значительного прогресса в переводе ключевых текстов немецких классиков. Как и в Беларуси и в отличие от России, в Украине практически не было изданий немецких классиков на национальном языке.[126] По этой причине перевод кантовской «Критики» или гегелевской «Феноменологии духа» был событием, которое одновременно реализовало три задачи. Во-первых, немецкая классика становилась доступной для украиноязычной аудитории. Во-вторых, благодаря работе переводчиков происходила разработка современной, немарксистской философской терминология на украинском языке. Наконец, в-третьих, поддерживалась тенденция к эмансипации украинской философской культуры, в которой российское влияние уравновешивалось с влиянием других философских традиций, а потом и уменьшалось.[127] По этой причине каждая публикация произведения немецкого классика-философа сопровождалась бурными дискуссиями о точности перевода и новой терминологии.[128]

Среди ключевых переведенных текстов НКФ за последние тридцать лет — гегелевские «Основи філософії права» (2000, перевод Романа Осадчука и Николая Кушнира) и «Феноменологія духу» (2004, перевод Петра Таращука), а также кантовские «Критика чистого розуму» (2000, перевод Игоря Бурковского), «Критика практичного розуму» (2004, перевод И. Бурковского), «Рефлексії до критики чистого розуму» (2004, перевод И. Бурковского), «Пролегомени до кожної майбутньої метафізики, яка може постати як наука» (2005, перевод Виталия Терлецкого) и «Критика сили судження» (2022, перевод В. Терлецкого).[129]

Первоначальные исследования немецкой классической философии украинскими учеными следовали общей постсоветской тенденции: публикаций и диссертаций по Канту было больше, чем по Гегелю. В 1990-е годы украинские исследователи НКФ пережили этап, который Владимир Шинкарук назвал периодом «саморевизии», то есть, начался спор о том, какую часть подходов к философским штудиям советского периода следует отбросить, а какую — оставить, и в каких новых направлениях должны развиваться философия и история философии.[130] В том, что касается исследований НКФ, эта дискуссия привела к публикации пересмотренных или новых работ по данной тематике представителями старшего поколения, среди которых следует назвать Михаила Булатова, Юрия Кушакова, Анатолия Лоя, Наталью Полищук и Владимира Шинкарука.[131] Но в то же время с конца 1990-х и в 2000-х годах о себе заявили два новых поколения исследователей НКФ. Авторами наиболее значимых опубликованных исследований были Андрей Баумейстер, Иван Иващенко, Денис Кирюхин, Виктор Козловский, Михаил Минаков, Денис Прокопов, Виталий Терлецкий, Юрий Федорченко и Вячеслав Цыба.[132] И выборка этих публикаций, и данные каталога Национальной библиотеки Украины имени В. И. Вернадского свидетельствуют о превалировании исследовательского интереса к кантовской философии, хотя в последние тридцать лет развивались также и исследования гегелевской, фихтевской и шеллинговской мысли.

В этот период продолжалась дискуссия между исследователями, которые пытались реконтекстуализировать НКФ, отстоять его предметное единство, дезагрегировать его или же полностью его отбросить.

Прежде всего следует отметить, что в Украине существовала тенденция рассматривать философский процесс с участием Канта, Фихте, Гегеля и Шеллинга в более широком контексте современной философии, где влияния, связи и противоречия были гораздо богаче, чем это обычно понимается в концептуальных рамках НКФ. Этот подход можно увидеть в упомянутых выше публикациях Юрия Кушакова и Дениса Прокопова.

Однако этот подход не был полностью враждебен и подходу, который произрастал из позднесоветского монимания НКФ. Например, Михаил Булатов в постсоветский период синтезировал обе концептуальные перспективы. В своей двухтомной истории немецкой классической философии и статье в «Философском энциклопедическом словаре» он продолжал соотносить «квинтет» НКФ с позициями Маркса и его последователей, одновременно рассматривая НКФ как часть более длительного и широкого исторического процесса «западноевропейской современной философии», которая кроме этого включала в себя английскую, французскую и голландскую, а также немецкую докантовскую философию.[133] Для Булатова «классическая философия» означает философию разума и самосознания, которая берет начало от Декарта и Бэкона и «достигает кульминации в учении Гегеля». Современная немецкая классическая философия начинается с Реформации и мистицизма XVI века и продолжается через немецкое Просвещение до «философской мысли от Канта до Фейербаха». Последний период отличается от предыдущих процессов в немецкой философии особым интересом к разработанной диалектике и той «модели мышления», которую он создает и устанавливает в качестве примера для следующих поколений философов.[134] Михаил Булатов даже создал своеобразный рейтинг классической значимости немецких классиков, отводя первое место Гегелю и Фейербаху, второе — Канту, а третье — Фихте и Шеллингу.[135]

Дезагрегирование «квартета» или «квинтета» НКФ присутствует в исследовательских стратегиях отдельных исследований философии Канта (как в уже упоминавшихся работах Виктора Козловского и Михаила Минакова) или Гегеля (как в вышеупомянутой книге Дениса Кирюхина). Внимание к идеям отдельного философа позволяла более реалистично подходить к философскому, культурному или социальному контексту их мысли. Таким образом, вместо марксистского подхода к пониманию НКФ, философия Канта рассматривалась в рамках дебатов между Просвещением и Контрпросвещением, или дискуссии о человеке, тогда как гегелевская мысль — в перспективе социально-политических процессов в Европе начала ХIХ века.

Споры о применении термина «немецкая классическая философия», «немецкий идеализм» и других вариаций, относящихся к философскому процессу в немецкой философии конца XVIII – первой половины XIX века, спорадически вспыхивали в Украине на протяжении всех последних тридцати лет. Последняя крупная дискуссия проходила в 2016–2018 годах, вероятно спровоцированная всем комплексом споров, порожденных очередной волной «декоммунизации» и «прощания с советским наследием».

Пожалуй, наиболее полно критика концепции НКФ в украинском контексте выражена в работе Оксаны Панафидиной. Исследовательница указывает, в частности, на то, что подход, рассматривающий предметное единство НКФ, является «нефилософским» и оторван от историко-философских подходов «мирового философского сообщества». Панафидина также указывает на то, что этот подход устарел и является продуктом идеологизированной философии диалектического и исторического материализма, для которых «НКФ… не самодостаточное явление, а всего лишь теоретический источник марксизма». [136]

Солидный набор ответов на критику такого рода представлен, например, в докладе Владимира Прокопенко, который веско указывает на факт того, что концепция НКФ укоренена не только в советский марксизм. Так, он указывает на то, что НКФ происходит из гегелевского понимания развития философии в Германии и из той идеи, что гегельянство проистекает из процесса, объединяющего философские позиции Канта, Фихте и Шеллинга как предтеч абсолютного идеализма. Кроме того, Прокопенко указывает на использование термина НКФ и концептуального аппарата, стоящего за ним, в исследовательских центрах за пределами ареала культурного влияния советского марксизма, например, в университетах западных земель Германии. Кроме того, исследователь отрицает несовместимость историко-философских концепций НКФ и «немецкий идеализм», и настаивает на эвристике их взаимодополняемости. Наконец, он предлагает использовать термин НКФ для обозначения не какого-то телеологически определенного процесса (безотносительно гегельянства или марксизма), а периода в истории философии, в котором несколько перекрестных философских позиций были объединены «идеей классического философствования».[137]

Наконец, третья позиция в этой дискуссия была представлена аргументами, приведенными в докладе Юлии Сосниной. Исследовательница указывает на то, кто сосуществование двух терминов и концепций — НКФ и «немецкий идеализм» — по отношению к философским процессам в Германии конца XVIII – первой половины XIX века создают определенную путаницу, которую игнорируют историки философии, придерживающихся позиции, представленной в докладе Прокопенко. Соснина небезосновательно продемонстрировала, что если использовать понятие «немецкий идеализм» со всей строгостью, то он бы касался только позиций Фихте, Гегеля и Шеллинга, а философию Канта, опровергающую идеализм в первой «Критике», следовало бы оставить в стороне. Между тем, «немецкая классическая философия» имеет два противоречивых историко-философских контекста, выраженного, в том числе, и в различии между марксистским «квинтетом» и гегельянским «квартетом». В силу этого концепция НКФ не может не вызывать некоторое «философское смущение».[138]

Эти три позиции являются репрезентативными для дискуссий, связанных с предметным единством НКФ, среди украинских философов и историков философии в постсоветский период. Они отчасти совпадают и с позициями беларусских и российских исследователей.

Для украинских исследований НКФ также характерен интерес к тому, как идеи Канта, Гегеля и других классиков влияли на философских процесс в интеллектуальных центрах, располагавшихся на землях Украины. Как и в других случаях, этот интерес был связан с мотивами, относящимся и к истории философии, и к принадлежности к общеевропейскому культурному пространству, и к собственной национальной культуре. Но стоит отметить, что, в отличие от других постсоветских сообществ, украинские историки философии преимущественно фокусировались на изучении влияния на украинский философский процесс идей Канта[139], Фихте[140], Гегеля[141] и НКФ в целом[142]; при этом значительно меньше внимания уделяли влиянию Шеллинга на украинскую интеллектуальную историю.

Постсоветский нормативный поворот и интерес к философии Канта также был заметен в Украине 1990-х годов. Это, например, проявилось и в возникновении и деятельности Кантовского общества Украины (КОУ). КОУ было организовано в 1998 году и изначально задумывалось как платформа для общения между украинскими и западными философами, а также исследователями Канта и немецкой философии.[143] В период с 1998 по 2008 год КОУ организовало восемь международных конференций, посвященных не только философии Канта, но и метафизике, этике, политической теории, философской антропологии и философии образования, а также наследию Гегеля, Макса Шелера, Ханны Арендт и Ганса Йонаса. С 2008 года, когда стали доступны другие инструменты и платформы для транснационального сотрудничества между философами и их сообществами, КОУ сфокусировался на более узких темах, связанных с исследованиями собственно философии Канта.[144]

Хотя из всех немецких классиков именно Кант оказал самое значительное влияние на украинский философский процесс в последние тридцать лет, гегелевская философия также оставила в нем свой след. Кроме академических исследований, упомянутых выше, левое гегельянство развивалась в радикально-философской группе, возглавляемой и воодушевляемой гегельянцем Валерием Босенко[145], учеником Копнина и товарищем другого яркого советского гегельянца Эвальда Ильенкова. Заметными участниками группы были этик Леонида Горбатова (1928–2001), эстетик Алексей Босенко (1958–2021) и несколько других философов. Несмотря на свою популярность среди студентов киевских ВУЗов в 1990-х годах, эта группа вела довольно сектантский способ жизни, была радикально диссидентской по отношению к постсоветским социальным реалиям и академическим политикам, а также не принимала участия в общефилософских дискуссиях в Украине.

Подводя итог этого раздела, следует сказать, что за постсоветское тридцатилетие в белорусских, российских и украинских философских сообществах НКФ активно изучали и как единое предметное поле, и как множество отдельных тем, а идеи и способы философствования, связанные с НКФ, влияли на философские процессы этих стран. Хотя в этот период исследования НКФ во многом продолжили позднесоветские подходы, с начала XXI века в них стали преобладать инновации, обогатившие философскую жизнь на Востоке Европы.

3. Заключение

Итак, оглядываясь на полстолетия назад на восточноевропейские философские процессы, становится ясно, что менялись и эволюционировали в унисон и общества, и философские сообщества, и их восприятие немецкой классической философии. Мировоззренческая трансформация философов и народов региона проходили через этап распространения позднесоветского марксизма (и философий, в которых он видел свои истоки), затем — этап расставания с советской социальной реальностью (и философскими позициями, фундировавшими ее), потом — время конструирования новых социальных реальностей (с которыми был связан философский нормативизм и определенные либеральные идеалы), и наконец этап множественных конфликтов, в которых историцизм вновь вышел на гегемонные позиции. Впрочем, последний этап лишь отчасти связан с правым гегельянством. Новая эпоха в истории народов на Востоке Европы куда больше связана со специфическим ультраправым прочтением хайдеггеровской онтотеологии[146], поскольку даже очень правое прочтение Гегеля недостаточно радикально. Немецкая классическая мысль — по крайней мере, в позднесоветский и ранний постсоветский периоды — была важной движущей силой философских поисков и новых теоретических дискуссий в Восточной Европе. А в последние годы поле философских смыслов и систем, связанных с НКФ, стали приобретать все меньшую значимость для социальных и политико-идеологических процессов в Беларуси, России и Украине.

Во внутридисциплинарном контуре, дела обстояли иначе. Исследования НКФ беспрерывно эволюционировали с начала 1970-х годов. Исследователей становилось все больше, качество исследований и переводов росло, а исследовательские центры покидали пределы столиц, распространяясь по своим странам и распространяя идеи Канта, Гегеля и других немецких классиков в своих обществах. И продолжалось это то правых репрессивных «поворотов» в нашем регионе.

В СССР в 1970–1980-х годах изучение НКФ играло как роль, поддерживающую советский марксизм, так и подрывную, контридеологическую роль. В отсутствие доступа к основным западным философским дискуссиям ХХ-го века, философии Гегеля и Канта были необычайно влиятельны в советском философском образовании и исследованиях, в результате чего философы зачастую понимали себя как последователей гегелевской или кантовской мысли. Часто позднесоветские исследователи НКФ выбирали эту область истории философии для того, чтобы работать, не ввязываясь в воспроизводство официальной доктрины. В конце советской эпохи изучение гегелевской или кантовской мысли предлагало интеллектуалам личный выбор, который позволял им оставаться ближе к эмансипирующему влиянию европейской культуры и сохранять определенную степень философской свободы, что было чрезвычайно важно для философов и исследователей в Киеве, Минске и Москве в тот период.

После распада СССР и упадка советской марксистской гегемонии НКФ все больше изучали в академических центрах демократизирующихся Беларуси, России и Украины. Политическая свобода и попытки построения правового государства нуждались в нормативном повороте. Вместе с этим росло и кантианское влияние, что также проявилось в росте значимости философской антропологии и пусть недолгой, но важной гуманизации восточноевропейских обществ.

Во всех трех постсоветских странах, исследования НКФ способствовали деидеологизации как философии, так и обществ. Особенно это было заметно в конце 1980-х – начале 1990-х годов. И хотя НКФ в последнее десятилетие как предметное поле исследований потихоньку «отменяется», мне кажется, и идеи классиков, и современные продолжатели их дела в Восточной Европе еще скажут свое слово. Кроме того, у попыток «отмены» есть и позитивное последствие: предметное поле НКФ теряет свое фетишизированное в 1950-е – 1960-е годы значение, не приобретая, по существу, нового, и это идет только на пользу продолжению дела изучения мысли Канта, Фихте, Гегеля и Шеллинга.

_____________________________________

 

Библиография

Абашнік, В. Норми та цінності у взаєморозумінні між Східною та Західною Європою: міжнародний досвід. Наукові записки Харківського економіко-правового університету 1 (2006) 121–124.

Абашнік, В. Філософська спадщина Ґ. В. Ф. Геґеля: Український вимір. XVI Харківські студентські філософські читання: до 250 річниці з дня народження Ґеорґа Вільгельма Фрідріха Геґеля. Матеріали міжнародної наукової конференції (Харків: ХНУ імені В. Н. Каразіна, 2020), 5–9.

Абрамов, А., Жучков, В. (сост.). Кант: pro et contra – Рецепция идей немецкого философа и их влияние на развитие русской философской традиции (Санкт-Петербург: РХГА, 2012).

Абрамян, Л. Философия математики Канта (Ереван: Айастан, 1978).

Адамянц, А. Заметки об онтологической этике Канта (Шелер vs. Кант). Topos 3 (2006) 76–94.

Александров, Г. Философские предвестники марксизма (Москва: Политиздат, 1940).

Аронсон, Д. Кант: трансцендентальное обоснование принципов права (докторская диссертация) (Москва, ИФ РАН, 2015).

Асмус, В. Иммануил Кант (Москва: Наука, 1973).

Асмус, В. Фашистская фальсификация классической немецкой философии (Москва: Госполитиздат, 1942)

Бабкоў, І. Памежжа эпох, скрыжаванне культур, складка цывілізацый: інтэлектуальная культура эпохі Асветніцтва і рамантызму. Философские исследования 4 (2018) 105–120.

Бабкоў, І., Евароўскі, В., Дарашэвіч, Э., Конан, У., Дуброўскі, У., Цукерман, А., Куль-Сяльверстава, С., Раманчанка, Я. Гісторыя філасофскай і грамадска-палітычнай думкі Беларусі у 6 тамах. Т. 4. (Мінск: БГУ, 2017).

Баркоўский, П. (ред.). Уводзіны ў філасофію. Нарысы. Тэксты (Мінск. Выдавец Зміцер Колас, 2019).

Бархатков, А. Развитие трансцендентальной философии И. Канта в творчестве С. Маймона (Докторская диссертация) (Минск, БГУ, 2015).

Бархатков, А. Этические воззрения Соломона Маймона. Труды БГТУ. Серия 6: История, философия 1 (2022) 142–145.

Баумейстер, А. Трансцендентальний ідеал як несуперечливе мислення. Кантівські студії 1 (1999) 104–118.

Беляев, Д. Немецкая классическая философия: учебное пособие (Липецк: ЛГПУ им. П. П. Семенова-Тян-Шанского, 2020).

Бердяев, Н. О России и русской философской культуре (Москва: Мысль, 1990).

Библер, В. Кант — Галилей — Кант. Разум Нового времени в парадоксах (Москва: Мысль, 1991).

Бобко, А. Проблема тождества противоположностей в философии Гегеля (Диссертация на соискание учен. степ. канд. филос. наук) (Минск: БГУ, 1994).

Босенко, А. Время страстей любительских: Напрасная книга (Киев: А+С, 2005). Возняк, В. Валерій Босенко як феномен української філософії. Українська філософська думка у контексті європейської філософії: матеріали науково-практичної конференції (19–20 травня 2011 р.) (Івано-Франківськ: Софія-форте, 2011), 175–176.

Босенко, В. Актуальные проблемы диалектического материализма (Киев: КГУ, 1983).

Босенко, В. Всеобщая теория развития (Киев: Логос, 2001).

Босенко, В. Диалектика мстит за пренебрежение к ней (Киев: Мироновская типография, 2010).

Босенко, В. До питання про діалектику взаємовідношення вибуху і стрибка в процесі руху (Київ: Видавництво Київського Університету, 1961).

Браточкин, А. (и др.). После советского марксизма: история, философия, социология и психоанализ в национальных контекстах (Беларусь, Украина) (Вильнюс: ЕГУ, 2013).

Брюшинкин, В. (ред.). Кант между Западом и Востоком (Калининград: РГУ им. И. Канта, 2005).

Булатов, М. Ленинский анализ немецкой классической философии (Київ: Наукова думка, 1975).

Булатов, М. Немецкая классическая философия, в 2 ч. (Киев: Стилос, 2003–2004).

Булатов, М. Немецкая классическая философия. Часть 1 (Кант, Фихте, Шеллинг) (Киев: Стилос, 2003).

Булатов, М. Немецкая классическая философия. Часть 2 (Гегель и Фейербах) (Киев: Стилос, 2006).

Булатов, М. Німецка класична філософія. Філософський энциклопедичний словник (Київ: Абрис, 2002), 426–428.

Булатов, М., Табачковский, В. (ред.). Очерки по философии Фейербаха (Київ: Наукова думка, 1988).

Булатов, М., Табачковский, В., Яценко, А. (ред.). Критические очерки по философии Канта (Київ: Наукова думка, 1975).

Бур, М. Величие и ограниченность философии Иммануила Канта. Вопросы философии 12 (1981) 103–108.

Бур, М., Иррлиц, Г. Притязание разума. Из истории немецкой классической философии и литературы (Москва: Прогресс, 1978).

Бурханов, Р. Трансцендентальная антропология И. Канта и Ф. В. И. Шеллинга (Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 1998).

Быкова, М. Загадка логики и тайна субъективности (Москва: Наука, 1996).

Быкова, М. О философском проекте немецкого идеализма. Историко-философский ежегодник 11 (2012) 242–267.

Быкова, М. Ф. Мистерия логики и тайна субъективности. О замысле феноменологии и логики у Гегеля (Москва: Наука, 1996).

Быкова, M. Гегелевское понимание мышления (Москва: Наука, 1990).

Бычко, И. В лабиринтах свободы (Москва: Наука, 1976).

Гайденко, П. Парадоксы свободы в учении Фихте (Москва: Наука, 1990).

Гайденко, П. Там же (1990); Быкова, М. Фихте: спор об атеизме и его философская связность. Историко-философский ежегодник 29 (2014) 56–82; Абашнік, В. Фіхте Йоганн Готтліб. В: С. Максимов (ред.), Велика українська юридична енциклопедія. Т. 2. (Харків: Право, 2017), 1009–1013.

Гайденко, П. Философия Фихте и современность (Москва: Мысль, 1979).

Геґель, Ґ. В. Ф. Основи філософії права, або природне право і державознавство (Київ: Універс, 2000).

Геґель, Ґ. В. Ф. Феноменологія духу (Київ: Основи, 2004).

Горський, В. Структура простору історико-філософського дослідження. Наукові Записки НаУКМА 37 (2005) 3–8.

Грабовський, С. Відродження української філософії в УРСР (1960–1980 рр.). В: С. Грабовський, Tertium non datur: проблема культурної ідентичності в літературно-філософському дискурсі XIX–XXІ ст. (Київ: Український центр духовної культури, 2014), 326–365.

Грудницкий, Г. Проблема активности субъекта познания в немецкой философии во второй половине 18 века (автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата наук) (Минск, БГУ, 1986).

Грудницкий, Р. Нямецкая асвета И. Канта (Наваполацк: БПУ, 2006).

Грядовой, Д. История философии. Европейское просвещение. Иммануил Кант. Т. 3. (Москва: Литрес, 2022).

Гулиан, К. Метод и система Гегеля (Москва: Политиздат, 1962).

Гулыга, А. Кант (Москва: Молодая гвардия, 1977).

Гулыга, А. Немецкая классическая философия (Москва: Молодая гвардия, 1986).

Гулыга, А. Немецкая классическая философия (Москва: Рольф, 2001).

Гулыга, А. Шеллинг (Москва, Молодая гвардия, 1984).

Гусейнов, А. Категорический императив И. Канта (Москва: МГУ, 1978).

Гусейнов, А., Иррлитц, Г. Краткая история этики (Москва: Мысль, 1987).

Демин, М. Как Гегель выходил в классики. Южный Полюс 1 (2015) 12–22.

Джулай, Ю. Бубнер і трансцендентальний аргумент І. Канта. Філософська думка 1 (2009) 97–105.

Длугач, Т. Две концепции конструктивизма XVIII века (Кант, Фихте). Философский журнал 1 (2016) 120–133.

Длугач, Т. Кант: От ранних произведений к «Критике чистого разума» (Москва: Наука, 1990), сс. 3–5.

Длугач, Т., Савин, А. «Кантом я интересовалась всегда». Интервью с Т. Б. Длугач. Историко-философский ежегодник 10 (2019) 290–303.

Дмитриев, А. Нигилисты век спустя: позднесоветские контексты перелицовки давних споров. (Препринт, S.a.).

Додонова, В. Про діалектичну діалектику Валерія Олексійовича Босенка. Філософи Донбасу (Донецьк: Мидгарт, 2013), 142–160.

Дудчик, А. Политическая философия Гегеля как теоретическое основание критического осмысления процессов глобализации (Aвтореферат диссертации на соискание учен. степ. канд. филос. наук) (Минск: БГУ, 2010).

Дудчик, А. Трансфер европейских идей как фактор динамики белорусской философской мысли в «долгом XIX веке». «Долгий XIX век» в истории Беларуси и Восточной Европы: исследования по Новой и Новейшей истории 2 (2018) 121–126.

Дудчик, А. Трансфер западноевропейского философского знания в Беларуси в 1920-е гг. (на примере курсов диалектического материализма). Философия и социальные науки 1 (2015) 31–35.

Евлампиев, А. (сост.). Гегель: pro et contra (Санкт-Петербург: РХГА, 2023).

Жаворонков, А. Социальные аспекты антропологии Канта и их влияние на социологию ХХ века: проблемы и примеры. Вопросы философии 12 (2019) 187–197.

Жучков, В. Системообразующая роль вещи в себе в философии Канта. Кантовский сборник 2 (2009) 16–20.

Золотухин, В. Существовал ли немецкий идеализм? Философские науки 5 (2015) 80–93.

Иванова, А. (ред.). Курс лекций по философии. Немецкая классическая философия (Москва: ИПК МИТХТ, 2010).

Ильенков, Э. Диалектическая логика. Очерки теории и истории (Москва: Политиздат, 1984).

Иммануил Кант. Библиографический указатель литературы на русском языке, 1803–1994 гг. (Москва: ИФРАН, 1996).

Іващенко, І. Значення другого циклу доповідей «Учення про науку» 1804 року для теоретичної філософії Й. Ґ. Фіхте. Sententiae 1 (2011) 208–214.

Іващенко, І., Терлецький, В. Значливість перекладу для філософської освіти. Філософія освіти – Philosophy of Education 1 (2020) 211–229.

Йолон, П. «Київська філософська школа» як явище. Філософська думка 3 (2015) 77–89.

Йосипенко, С. Історія філософії та проблема внутрішньої тяглости національної філософії. Україна Модерна 26 (2019) 31–49.

Калинников, Л. Иммануил Кант в русской поэзии (Москва: Канон+, 2008).

Кант, И.; Гулыга, А. (ред.). Собрание сочинений в 8-ми томах (Москва: Чоро, 1994).

Кант, И.; Мотрошилова, Н., Тушлинг, Б. (ред.). Труды на русском и немецком языках в 5 томах (Москва: Канон+, 1994–2018).

Кант, І. Критика практичного розуму (Київ: Юніверс, 2004).

Кант, І. Критика сили судження (Київ: Темпора, 2022).

Кант, І. Критика чистого розуму (Київ: Юніверс, 2000).

Кант, І. Пролегомени до кожної майбутньої метафізики, яка може постати як наука (Київ: ППС-2002, 2005).

Кант, І. Рефлексії до критики чистого розуму (Київ: Юніверс, 2004).

Кірюхін, Д. Вступ до філософії релігії Геґеля: філософія як спекулятивна теологія (Київ: Парапан, 2009).

Клевченя, А. Философские идеи Канта в Белоруссии. Вестник Белорусского государственного университета 4 (1981) 25–28.

Козловський, В. Декілька спостережень щодо кантознавчих студій Івана Четверикова: європейський контекст. Наукові записки НаУКМА 192 (2018) 39–43.

Козловський, В. Інтерпретація Петром Лінницьким кантівської ідеї про інтелігібельну та емпіричну природу людини. Наукові записки НаУКМА 76 (2008) 43–48.

Козловський, В. Кантова антропологія: джерела, констеляції, моделі (Київ: Видавничий дім «Києво-Могилянська академія», 2014).

Козловський, В., Гомілко, О., Кірюхін, Д., Терлецький, В., Джулай, Ю. Геґель у сучасному українському філософському дискурсі. Філософська думка 2 (2021) 81–98.

Козловський, В., Давіденко, І., Круглик, К., Попіль, Д. Геґель і українська філософія 70–80-х років. Частина ІІІ. Ґегель і проблематика радянського марксизму. Sententiae 2 (2021) 115–160.

Козловський, В., Давіденко, І., Круглик, К., Попіль, Д. Геґель і українська філософія 70–80-х років. Sententiae 2 (2020) 241–250.

Константинов, Ф., Митин, М., Оруджев, З., Ойзерман, Т., Зелены, И., Копнин, П., Баженова, А. (ред.). Философия Гегеля и современность (Москва: Мысль, 1973).

Корнилаев, Л. Образ философии Фихте в немецком неокантианстве. Кантовский сборник 4 (2022) 76–93.

Коротких, В. Проблема методологических оснований психологии в «Феноменологии духа» Гегеля. Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология 44 (2018) 122–130.

Корсаков, С. Советские философы покления 1920-х гг. В: Ю. Синеокая (ред.), Философские исследования (Москва: ЯСК, 2022), 65–117.

Корсаков, С., Синеокая, Ю. История классической западной философии в Институте философии РАН. Историко-философский журнал 22 (2021) 286–338.

Кричевский, А. Абсолютный дух в форме класса (Москва: ИФ РАН, 2011).

Кричевский, А. Образ абсолюта в философии Гегеля и позднего Шеллинга (Москва: ИФ РАН, 2009).

Кричевский, А. Сила неверия: Метафизика за «Пределами онтологии» (Москва: Директмедиа, 2016).

Криштоп, Л. Мораль и религия в философии немецкого Просвещения (Москва: Канон+, 2020).

Круглов, А. Был ли у И. Канта трансцендентальный субъект? Историко-философский ежегодник 1 (2005) 279–295.

Круглов, А. Кант как немецкий теоретик французской революции: возникновение догмы в марксистско-ленинской философии. Кантовский сборник 3 (2021) 63–92.

Круглов, А. Тетенс, Кант и дискуссия о метафизике в Германии во второй половине XVIII века (Москва: Феноменология – Герменевтика, 2008).

Круглов, А. Философия Канта в России в конце XVIII – первой половине XIX веков (Москва: Канон+, 2009).

Кузнецов, В. Немецкая классическая философия второй половины XVIII – начала XIX векa (Москва: Высшая школа, 1989).

Кушаков, Ю. Историко-философская концепция Л. Фейербаха (Київ: Вища школа, 1981).

Кушаков, Ю. Нариси з історії німецької філософії Нового часу (Київ: Центр навчальної літератури, 2006).

Лаврухин, А. Конъюнктурная апология белорусской институциональной философии. Топос 1 (2012) 148–166.

Лазарев, В. Философия раннего и позднего Шеллинга (Москва: Наука, 1990).

Лазарев, В. Шеллинг (Москва: Мысль, 1976).

Лазаревич, А. Філософія у Білорусі на зламі ХХ–ХХІ сторіч. Філософська думка 1 (2013) 15–25.

Лекторский, В., Соколов, В., Ойзерман, Т., Зотов, А., Кирабаев, Н., Майоров, Г., Жучков, В. Философия как история философии (Круглый стол в связи с книгой В. В. Соколова «Историческое введение в философию»). Вопросы философии 3 (2006) 3–35.

Линьков, Е. Всеобъемлющая диалектика как основа и результат отношения между мышлением и бытием в философии Гегеля. Вестник ЛГУ 11 (1984) 11–24.

Линьков, Е. Лекции разных лет по философии. Т. 1–3. (Санкт-Петербург: Умозрение, 2017–2022).

Лифшиц, М. Эстетика Гегеля и современность (Москва: Академия художеств СССР, 1984).

Лой, А. Проблема кантівської антропології в контексті «метафізичного дослідження». Кантівські студії 1 (1999) 186–200.

Лой, А. Сознание как предмет теории познания (Київ: Вища школа, 1988).

Лой, А., Давіденко, І., Круглик, К., Попіль, Д. Розум за «залізною завісою». Українська філософія пізнього СРСР та світова наука. Sententiae 2 (2021) 161–183.

Ломоносов, А. «Возвращение к себе». Опыт трансцендентальной философии истории (Санкт-Петербург: Изд. СПб университета, 2007).

Лукьянов, А. Идея трансцендентальной субъективности в немецкой классической и русской философии. Мысль и жизнь: К 100-летию со дня рождения А. Ф. Лосева (Уфа: БашГУ, 1993), 92–117.

Лукьянов, А. Иоганн Готлиб Фихте: жизнь, сочинения и учение (Уфа: РИЦ БашГУ, 2013).

Лукьянов, А. Особенности развития трансцендентальной философии в России. Философии Фихте в России (Оренбург, 1996), 122–141.

Любутин, К. Проблема субъекта и объекта в немецкой классической и марксистско-ленинской философии (Свердловск, 1973).

Лягчылiн, А., Дудчык, А., Кунцэвіч, Я. Трансфер філасофскіх ідэй у культуры Беларусі. «Доўгае XIX стагоддзе»: персаналіі, тэксты, інтэлектуальныя цэнтры. В: А. Лягчылiн, А. Дудчык (ред.), Анталогiя фiласофскай думкi Беларусi у 3 тамах. Т. 2, часть 1 (Мiнск: БДУ, 2021), 5–14.

Ляхович, В. Немецкая классическая философия во второй половине XVIII – начале XIX века (Минск: ЧИУП, 2009).

Макаров, В. Философия самоорганизации (Москва: Либроком, 2009).

Малыхина, Г., Габрусь, И., Кутузова, Н., Миськевич, В. История философской мысли Беларуси (Минск: Вышэйшая школа, 2014).

Мамардашвили, М. Кантианские вариации (Москва: Аграф, 2002).

Мамардашвили, М. Формы и содержание мышления (Москва: Наука, 1968).

Маркс, К., Энгельс, Ф. Из ранних произведений (Москва: Политиздат, 1956).

Масленников Д. Природа логического в философии абсолютного идеализма (Санкт-Петербург: СПбГУ, 2011).

Мелих, Ю. Иррациональное расширение философии И. Канта в России (Санкт-Петербург: Алетейя, 2014).

Минаков, М. Трансформации философского образования в Украине в конце XX в. (1986–1995 гг.). Форум нового восточноевропейского наследия и культуры 2 (2014) 394–405.

Михайлов, А. Проблемы исторической поэтики в истории немецкой культуры (Москва: Наука, 1989).

Михайлов, А. Современная философская герменевтика (Минск: Университетское изд-во, 1984).

Мінаков, М. Відповідальність за відкритість: місія Кантівського товариства в Україні. Філософська думка 6 (2008) 3–13.

Мінаков, М. Вчення Канта про віру розуму (Киев: ПАРАПАН, 2001).

Мінаков, М. Мислення в лабетах традицій: пошуки ідентичності в українському філософському процесі. Українознавство 2 (2007) 58–63.

Моисеенко, Я. Хайдеггерианство в современной политической философии. Культура, личность, общество в современном мире: методология, опыт эмпирического исследования 1 (2016) 141–153.

Мотрошилова, Н. О моем поколении. Политическая концептология 3 (2022) 124–145.

Мотрошилова, Н. Отечественная философия 50–80-х годов ХХ века и западная мысль (Москва: Академический проект, 2012).

Мотрошилова, Н. Путь Гегеля к «Науке логики». Формирование принципов системности и историзма (Москва: Мысль, 1984).

Мотрошилова, Н., Татаренко, Н. Антиномии в развитии философии советского периода. Историко-философский ежегодник 10 (2018) 342–343.

Муравьев, А. Гегель в советской и постсоветской России. Вестник Русской христианской гуманитарной академии 22 (2021) 156–166.

Муравьев, А. Философия и опыт (Санкт-Петербург: СПбГУ, 2015).

Муравьев, А. Философия и опыт. Известия Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена 4 (2004) 16–27.

Нарский, И. Кант (Москва: Мысль, 1976).

Наумова, Е. Проблема негативности в философии Гегеля. Вестник Санкт-Петербургского университета. Политология. Международные отношения 1 (2011) 34–38.

Нижников, С. Творчество Иммануила Канта в диалоге культур России и Запада (Москва: РОССПЭН, 2015).

Овсянников, М. Гегель (Москва: Мысль, 1971).

Огурцов, А. Подавление философии. Общественные науки 3 (1989) 161–184.

Ойзерман, Т. (ред). Философия Канта и современность (Москва: Мысль, 1974).

Ойзерман, Т. Введение. В: Т. Ойзерман, А. Богомолов, П. Гайденко, В. Лазарев, И. Нарский (ред.) История диалектики: Немецкая классическая философия (Москва: Наука, 1978), 4–30.

Ойзерман, Т. Диалектический материализм и история философии (Москва: Мысль, 1979).

Ойзерман, Т. Кант и Гегель (опыт сравнительного исследования) (Москва: Канон+, 2008).

Ойзерман, Т. Немецкая классическая философия — один из теоретических источников марксизма (Москва: Знание, 1955).

Ойзерман, Т. Философия как история философии (Москва: Алетейя, 1999).

Ойзерман, Т. Філософія Фіхте (Москва: Знание, 1962).

Павлюченков, Н. (). Богословие всеединства: от Ф. В. Й. Шеллинга к священнику П. А. Флоренскому (Москва: Издательство Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, 2023).

Панафідіна, О. Проблема термінологізації німецької філософії кінця ХVІІІ – початку ХІХ ст.: радянська версія. Актуальні проблеми духовності 17 (2016) 16–35.

Панченко, А. Отдел философии в структуре ИНИОН РАН: 28 лет. Теория и практика общественно-научной информации 15 (2000) 119–128.

Паткуль, А. Философия как система свободы в идеал-реализме Шеллинга. Вестник Санкт-Петербургского университета 2 (2009) 63–75.

Плеханов, Г. В. К вопросу о развитии монистического взгляда на историю (Москва: ЦИК Советов РСК и К. Депутатов, 1919).

Познякова, О. Философия истории И. Канта: Антропологические и социально-политические аспекты (Минск: РИВШ, 2015).

Поліщук, Н. Ідеї філософської антропології І. Канта в контексті гуманізації сучасного суспільства. Проблеми философії 90 (1991) 27–33.

Причепій, Є., Анучіна, В., Горобенко, Я., Дзюба, Я. Феноменологія знаків долі. Частина ІІ. Sententiae 3 (2022) 165–185.

Прокопенко, В. Немецкий идеализм или немецкая классическая философия? Німецький ідеалізм: Німеччина – Україна. До 260-річчя з дня народження Йоганна Баптиста Шада. Матеріали міжнародної наукової конференції, 18–19 жовтня 2018 р. (Харків: ХНУ імені В. Н. Каразіна, 2018), 147–152.

Прокопов, Д. Німецька філософія Нового часу (Київ: КНУ, 2013).

Прокопов, Д. Проблемы историко-философской реконструкции рецепции идей Немецкого Просвещения в украинской философии XVII–XVIII cт. Вісник Київського національного університету ім. Тараса Шевченка. Філософія. Політологія 105 (2011) 98–100.

Пустарнаков, В. (сост.). Шеллинг: pro et contra (Санкт-Петербург: РХГА, 2001).

Резвых, П. Образы немецкого идеализма в рукописи Андрея Белого Истории становления самосознающей души. Russian Literature 1–2 (2011) 255–272.

Резвых, П. Ранний Шеллинг и Кант: поиски безусловного. Историко-философский ежегодник 1 (2004) 250–278.

Резвых, П. Фантом «немецкой классики». В: И. Савельева, А. Полетаев (ред.), Классика и классики в социальном и гуманитарном знании (Москва: НЛО, 2009), 419–434.

Резвых, П. Шеллинг в диалоге с российскими интеллектуалами. Новое литературное обозрение 3 (2008) 141–185.

Румянцева, Т. И. Кант и его наследие в белорусской философии советского и постсоветского периодов. Кантовский сборник 3 (2021) 127–149.

Румянцева, Т. Немецкая трансцендентально-критическая философия (середина XVIII — первая треть XIX века) (Минск: БГУ, 2008).

Румянцева, Т. Немецкий идеализм (Минск: Высшая школа, 2015).

Румянцева, Т. Философия Гегеля (Минск: БГУ, 2014).

Савченко І. Ідеї кантівської філософії в рецепції української думки (В дослідженнях П. Копніна, В. Шинкарука, М. Булатова, А. Савченко) 80-х рр. Гілея: науковий вісник 2 (2019) 123–126.

Сарапін, О. Духовно-академічна філософія: продовження східної традиції чи рецепція німецького ідеалізму. Спадщина Памфіла Юркевича: світовий і вітчизняний контекст (Київ: Національний університет «Києво-Могилянська академія», 1995), 279–283.

Семенов, Н. Понятие логического у Канта. Веснік Беларускага дзяржаўнага універсітэта імя У. І. Леніна 1 (1989) 26–29.

Соловьев, Э. И. Кант: взаимодействие нравственности и права (Москва: Наука, 1992).

Соснина, Ю. Немецкая «классическая» философия: идеологический подтекст. Німецький ідеалізм: Німеччина – Україна. До 260-річчя з дня народження Йоганна Баптиста Шада. Матеріали міжнародної наукової конференції, 18–19 жовтня 2018 р. (Харків: ХНУ імені В. Н. Каразіна, 2018), 153–156.

Степин, В. Специфика научного познания (Минск: АН БССР, 1983).

Степин, В., Мотрошилова, Н. (ред). Иммануил Кант: наследие и проект (Москва: Канон+, 2007).

Стёпин, И., Фролов, В., Лекторский, И. Научные революции в динамике культуры (Минск: изд-во «Университетское», 1987).

Судаков, А. Этико-теология без постулатов: К предыстории философской теологии Канта. Вестник РУДН. Серия: Философия 4 (2020) 637–656.

Сумин, О. Гегель как судьба России (Санкт-Петербург: Глагол, 2005).

Сычева, С. Ф. Шеллинг и Вячеслав Иванов: «Философия искусства» и символизм. Вестник Томского государственного университета 361 (2012) 58–61.

Табачковський, В. У пошуках невтраченого часу: нариси про творчу спадщину українських філософів-шістдесятників (Київ: Парапан, 2002).

Татаренко, Н. Философия духа Гегеля в современном прочтении (размышление над книгой «Hegel’s Philosophy of Spirit: A Critical Guide»). Вопросы философии 12 (2020) 187–197.

Терлецький, В. «Пролегомени» І. Канта: Трансцендентальная філософія in statu nascendi. В: І. Кант, Пролегомени до кожної майбутньої метафізики, яка може постати, як наука (Київ: ППС-2002, 2005) I–LIV.

Терлецький, В. Дослідження німецької класичної філософії в Інституті філософії. Філософська думка 4 (2021) 40–49.

Терлецький, В. Дослідження філософії Канта у незалежній Україні (1991–2021). The Ideology and Politics Journal 1 (2022) 327–343.

Терлецький, В. Кантова теорія генія: деякі питання джерельної реконструкції. Sententiae 1 (2020) 29–53.

Терлецький, В. Український погляд на Кантову антропологію. Філософська думка 2 (2015) 67–71.

Трубенко, А. Кант о соотнесении философии и науки. Проблемы философии 45 (1978) 101–109.

Федорченко, Ю. Структура доказу трансцендентальної дедукції категорій. Філософська думка 2 (2015) 39–49.

Филиппович, А. Проблема языка в работах Гегеля и Витгенштейна: Сравнительный анализ (Дисссертация на соискание учен. степ. канд. филос. наук) (Минск: БГУ, 2000).

Фокин, И. Philosophus Teutonicus. Якоб Бёме: возвещение и путь немецкого идеализма (Санкт-Петербург: Изд. Политехнического университета 2014);

Циба, В. Кантове поняття правила і проблема мови. Філософська думка 2 (2015) 50–66.

Чалый, В. Порядок и революция в политической философии Канта. Философия. Журнал высшей школы экономики 1 (2017) 40–60.

Шевченко, И. Предмет и метод философии в наукоучении И. Г. Фихте. Вестник Ленинградского государственного университета им. А. С. Пушкина 1 (2013) 214–215.

Шинкарук, В. Вибрані твори: у 3 т. (Київ: Український Центр духовної культури, 2003–2004).

Шинкарук, В. Логика, диалектика и теория познания Гегеля (Киев: КГУ, 1964).

Шинкарук, В. Теория познания, логика и диалектика И. Канта (Киев: Наукова думка, 1974).

Шинкарук, В. Теория познания, логика и диалектика И. Канта: И. Кант как родоначальник немецкой классической философии (Київ: Наукова думка, 1974).

Шинкарук, В. Філософія і культура. В: В. Шинкарук, Вибрані твори, у 3 т. (Київ: Український центр духовної культури, 2004).

Шинкарук, В. Філософія і культура. Філософська і соціологічна думка 9–10 (1995) 220–235.

Шпарага, О. Современная белорусская философия. Между «высшей научно-теоретической формой» и «пространством свободы». Топос 1 (2012) 137–147.

Шуман, А. Трансцендентальная философия (Минск: Экономпресс, 2002).

Abaschnik, V. Patriot oder Nationalist? Rezeption von Fichtes Reden. In: H. Arnt (Hrsgb.) Wissen, Freiheit, Geschichte. Vol. IV (Den Hagen: Brill, 2013) 231–247.

Abašnik, V. Kant und der deutsche Idealismus in der Ukraine im ersten Drittel des 19. Jahrhunderts: Schwerpunkt: Johann Baptist Schad (1758–1834) (Diss.) (Berlin, 2002).

Abdullaev, Y. Philosophy in post-Soviet Uzbekistan. In: M. Minakov (ed.), Philosophy unchained. Developments in post-Soviet philosophical thought (Stuttgart: ibidem Verlag, 2023), 232–242.

Bachmetjevas, V. Philosophy in Lithuania after 1989. In: М. Minakov (ed.), Philosophy Unchained. The fate of philosophy after the fall of the USSR (Stuttgart: ibidem Verlag, 2022), рр. 153–174.

Backman, J. Radical conservatism and the Heideggerian right. Frontiers in Political Science 4 (2022) 94–117.

Blakeley, J. Soviet philosophy (Berlin: Springer, 2012).

Buhr, M. Größe und Grenzen der Philosophie Immanuel Kants (Berlin, 1975).

Epstein, М. Phenix of Philosophy (New York: Bloomsbury, 2019).

Gulian, C. I. Marxism și structuralism (Buchurest: Editura Politică, 1976).

Henrich, D. Ins Denken ziehen. Eine philosophische Autobiographie. Im Gespräch mit Matthias Bormuth und Ulrich von Bülow (München: C. H. Beck, 2021).

Holborn, H. The Science of History. In: J. R. Strayer (ed.), The Interpretation of History (Princeton: Princeton University Press, 1943), 48–61.

Kavaliauskas, T. Thirty years in search for identity in Central Europe. In: T. Kavaliauskas (ed.), Europe thirty years after 1989 (Leiden: Brill, 2020), 27–58.

Kiryukhin, D. The philosophical process in post-Soviet Ukraine. In: М. Minakov (ed.), Philosophy Unchained. Developments in post-Soviet philosophical thought (Stuttgart: Verlag, 2023), 283–322.

Krouglov, A. Kant and Orthodox thought in Russia. Russian Studies in Philosophy 4 (2011) 10–33.

Kūle, M. One hundred years of phenomenoogy in Latvia: 1920–2020. Horizon 1 (2021) 15–44.

Maiatsky, M. Contemporary philosophy in Russia. In: М. Minakov (ed.), Philosophy Unchained. Developments in post-Soviet philosophical thought (Stuttgart: Verlag, 2023), 211–282.

Minakov, М. The Soviet Philosophical Condition. Adventures of Philosophy in Soviet Union. In: Minakov, M. (ed.), Philosophy Unchained. Developments in Post-Soviet Philosophical Thought (Stuttgart: ibidem Verlag, 2022), 21–76.

Minakov, M. Transition of «Transition». In: О. Kushnir, О. Pankieiev (eds.), Meandering in transition. Thirty years of reforms and identity-building in post-communist Europe (Lanham: Rowman & Littlefield, 2021), 25–41.

Močnik, R. Regulation of the particular and its socio-political effects. Conflict, power, and the landscape of constitutionalism (Delhi: Routledge India, 2020), 182–209.

Rey, M.-P. Gorbachev’s New Thinking and Europe. In: F. Bozo, M.-P. Rey, N. P. Ludlow, L. Nuti (eds.), Europe and the end of the cold war: A reappraisal (London: Routledge, 2012), 37–49.

Shchyttsova, T. Philosophy as a realistic utopia. A personal view on the emancipation of philosophy in the post-Soviet Belarus. In: М. Minakov (ed.), Philosophy Unchained. Developments in post-Soviet philosophical thought (Stuttgart: Verlag, 2023), 75–100.

Shishov, A. Identifying the Heideggerian footprint in post-communist Russia’s radical political thought: the case of Aleksandr Dugin (PhD Dissertation) (Budapest: Central European University, 2018).

Tytarenko, V., Rudenko, S. Kant’s studies in Ukrainian philosophy of the Soviet period. Future Human Image 9 (2018) 107–114.

van der Zweerde, E. Soviet Historiography of Philosophy (Dordrecht & Boston: Kluwer Academic Publishers, 1997).

van der Zweerde, E. Soviet Theory of the History of Philosophy as Capstone of Soviet Philosophical Culture. Rivista di storia della filosofia 2 (2018) 357–371.

Yurchak, А. Everything was forever, until it was no more (Princeton: Princeton University Press, 2013).

Zelený, J. O logicke strukture Marxova Kapitalu (Praha: NCSAV, 1962).

Zelený, J. The logic of Marx (Oxford: Blackwell, 1980).

Примечания:

[1] Михаил Анатольевич Минаков — д. филос. н., старший научный сотрудник Международного научного центра им. Вудро Вильсона. Научные интересы: онтология, политическая философия, история западной философии. Долгое время работал и преподавл в Киево-Могилянской академии. Информация о книгах и статьях М. А. Минакова находится на авторском сайте: https://www.minakovphilosophy.com/.

[2] Я хотел бы поблагодарить Павла Барковского, Александра Дмитриева, Сергея Йосипенко, Дениса Кирюхина, Петра Резвых, Юрия Сенокосова, Юлию Синеокую, Виталия Терлецкого, Ольгу Шпарагу и Татьяну Щитцову за советы и критические замечания, без которых это эссе никогда не была бы завершено. Также отмечу, что импульсом к написанию этого эссе стала работа над исследованием кантовских штудий в последние пятьдесят лет в и после СССР для Kant-Studien, а также англоязычной статьей для спецномера журнала «Intersezioni. Review of the History of Ideas», посвященного осмыслению НКФ в различных философских сообществах и школах.

[3] В данном эссе я пользуюсь пониманием европейских регионов, распространенным в настоящее время в научно-исследовательских центрах Западной и Центральной Европы. В этой символической географии Восточная Европа теперь включает в себя государства и общества, образовавшиеся на месте «европейских республик» СССР. То есть, Восточная Европа включает в себя и Россию, или, по крайней мере, ее западные регионы.

[4] Об этой многоуровневой структуре и противоречиях советского философского состояния см.: Minakov, М. The Soviet Philosophical Condition. Adventures of Philosophy in Soviet Union. In: Minakov, M. (ed.), Philosophy Unchained. Developments in Post-Soviet Philosophical Thought (Stuttgart: ibidem Verlag, 2022), 21–76.

[5] Некоторым влиянием обладала и работа Георгия Плеханова (1856–1918) «К вопросу о развитии монистическаго взгляда на историю», впервые опубликованная в 1895 году и переизданная в СССР в 1949 году.

[6] В этом эссе я буду использовать два термина — «квартет» и «квинтет» — для определения двух подходов к составу НКФ в советской и постсоветской историях философии. Кроме различия по составу, «квартетный» подход скорее соответствует гегелевскому взгляду на немецкий философский процесс в период со второй половины XVIII века до тридцатых годов XIX века, тогда как «квинтетный» подход более привязан к пониманию «идейных источников» философии и политэкономии Карла Маркса его последователями.

[7] Примеры такой терминологической и понятийной неоднозначности можно найти, например, в работах Георгия Александрова и Валентина Асмуса. См.: Александров, Г. Философские предвестники марксизма (Москва: Политиздат, 1940); Асмус, В. Фашистская фальсификация классической немецкой философии (Москва: Госполитиздат, 1942).

[8] См. об этом: Корсаков, С. Советские философы поколения 1920-х гг. В: Ю. Синеокая (ред.), Философские исследования (Москва: ЯСК, 2022), 65–117, с. 92.

[9] См.: Круглов, А. Кант как немецкий теоретик французской революции: возникновение догмы в марксистско-ленинской философии. Кантовский сборник 3 (2021) 63–92. См. также исследование В. Владимирова о российских и раннесоветских подходах к пониманию гегелевской философии в конце XIX – начале ХХ вв., в котором показана важность гегелевской мысли (как и шире — наследия НКФ), даже если к ней относились подчеркнуто негативно: Владимиров, П. В. (2023). Контент-анализ восприятия философии ГВФ Гегеля в диалектическом материализме конца XIX – первой половины XX века. Отечественная философия № 1(2023) 5–28, с. 16.

[10] Об этом см.: van der Zweerde, E. Soviet Historiography of Philosophy (Dordrecht & Boston: Kluwer Academic Publishers, 1997), p. 87–88; Круглов, А. Там же, сс. 65–66.

[11] Например, см.: Ойзерман, Т. Немецкая классическая философия — один из теоретических источников марксизма (Москва: Знание, 1955).

[12] Маркс, К., Энгельс, Ф. Из ранних произведений (Москва: Политиздат, 1956).

[13] Об этом см.: Кузнецов, В. Немецкая классическая философия второй половины XVIII – начала XIX векa (Москва: Высшая школа, 1989), cc. 7–8. Ср.: Демин, М. Как Гегель выходил в классики. Южный Полюс 1 (2015) 12–22.

[14] Об этом см.: Minakov, М. Іbid., рр. 53–59. Пор.: Epstein, М. Phenix of Philosophy (New York: Bloomsbury, 2019), рр. 133–174. Немецкая классическая мысль — в ее переосмысленной, отретушированной и доктринально-карикатурной форме — стала важной частью позднесоветских образовательных программ в школах и университетах. Я, к примеру, впервые узнал о Канте и Гегеле, а также о диалектике и законах истории, в курсе обществоведения в Отрадновской сельской школе в середине 1980-х годов.

[15] Об этом см.: Epstein, М. Іbid., р. 140; Дмитриев, А. Нигилисты век спустя: позднесоветские контексты перелицовки давних споров. (Препринт, S.a.), c. 7.

[16] См.: van der Zweerde, Е. Ibid., р. 12.

[17] См.: Любутин, К. Проблема субъекта и объекта в немецкой классической и марксистско-ленинской философии (Свердловск, 1973); Ойзерман, Т. Диалектический материализм и история философии (Москва: Мысль, 1979).

[18] См.: Tytarenko, V., Rudenko, S. Kant’s studies in Ukrainian philosophy of the Soviet period. Future Human Image 9 (2018) 107–114.

[19] См.: Гайденко, П. Парадоксы свободы в учении Фихте (Москва: Наука, 1990), сс. 3–4.

[20] См.: Длугач, Т. Кант: От ранних произведений к «Критике чистого разума» (Москва: Наука, 1990), сс. 3–5.

[21] См.: Мотрошилова, Н. Отечественная философия 50–80-х годов ХХ века и западная мысль (Москва: Академический проект, 2012), сс. 52, 54. Стоит отметить, в частности, воспоминания Вячеслава Степина, цитируемые в этой книге на с. 54, о том, как в начале 1980-х годов он осознал, что является «не марксистом, а кантианцем».

[22] Например, см.: Михайлов, А. Проблемы исторической поэтики в истории немецкой культуры (Москва: Наука, 1989). См. также комментарии Михайлова к его же переводам «Ранних работ Гегеля» (1974) и «Собрания сочинений в 2-х томах» Шеллинга (1980).

[23] О слабом, но повышающемся уровне текстологических исследований и специфике участия советских философов в международных и советских конференциях, посвященных немецкой классике, см., например работы Нелли Мотрошиловой (1934–2021) и Виталия Терлецкого: Мотрошилова, Н. Там же, сс. 63–91; Терлецький, В. Дослідження німецької класичної філософії в Інституті філософії. Філософська думка 4 (2021) 40–49.

[24] См.: Нарский, И. Кант (Москва: Мысль, 1976), с. 9; Ойзерман, Т. Введение. В: Т. Ойзерман, А. Богомолов, П. Гайденко, В. Лазарев, И. Нарский (ред.), История диалектики: Немецкая классическая философия (Москва: Наука, 1978), 4–30.

[25] См.: Нарский, И. Там же, с. 9.

[26] См.: Ойзерман, Т. Там же, с. 4.

[27] См.: Гулыга, А. Немецкая классическая философия (Москва: Молодая гвардия, 1986), с. 4.

[28] См.: Yurchak, А. Everything was forever, until it was no more (Princeton: Princeton University Press, 2013), рр. 7–22.

[29] См.: Бердяев, Н. О России и русской философской культуре (Москва: Мысль, 1990), с. 43.

[30] В этой четырехчастной классификации я следую модели, предложенной Андреем Муравьевым. Он первым определил эти четыре группы и обосновал их солидными библиографическими доказательствами. См.: Муравьев, А. Гегель в советской и постсоветской России. Вестник Русской христианской гуманитарной академии 22 (2021) 156–166.

[31] Например, см.: Шинкарук, В. Логика, диалектика и теория познания Гегеля (Киев: КГУ, 1964); Овсянников, М. Гегель (Москва: Мысль, 1971).

[32] См.: Мамардашвили М. Формы и содержание мышления. Москва: Наука, 1968; Мотрошилова, Н. Путь Гегеля к «Науке логики». Формирование принципов системности и историзма (Москва: Мысль, 1984).

[33] См.: Ильенков, Э. Диалектическая логика. Очерки теории и истории (Москва: Политиздат, 1984); Лифшиц, М. Эстетика Гегеля и современность (Москва: Академия художеств СССР, 1984).

[34] Например, см.: Линьков Е. Всеобъемлющая диалектика как основа и результат отношения между мышлением и бытием в философии Гегеля. Вестник ЛГУ № 11 (1984) 11–24.

[35] См.: Гайденко, П. Там же (1990), с. 4.

[36] Эти данные частично совпадают со списком публикаций о Канте, предоставленным Кантовским обществом в России (https://kant-online.ru/o-kante/bibliografiya/sovetskaya-i-rossijskaya-literatura-o-kante-1919-1994/), а также с данными в библиографическом указателе Иммануил Кант. Библиографический указатель литературы на русском языке, 1803–1994 гг. (Москва: ИФРАН, 1996).

[37] Например, см.: Асмус, В. Иммануил Кант (Москва: Наука, 1973); Шинкарук, В. Теория познания, логика и диалектика И. Канта (Киев: Наукова думка, 1974); Гулыга, А. Кант (Москва: Молодая гвардия, 1977).

[38] Например, см.: Абрамян, Л. Философия математики Канта (Ереван: Айастан, 1978); Гусейнов, А. Категорический императив И. Канта (Москва: МГУ, 1978).

[39] Например, см.: Библер, В. Кант — Галилей — Кант. Разум Нового времени в парадоксах (Москва: Мысль, 1991); Соловьев, Э. И. Кант: взаимодействие нравственности и права (Москва: Наука, 1992).

[40] Мамардашвили, М. Кантианские вариации (Москва: Аграф, 2002), сс. 6–7, 11–12.

[41] О неоднозначности образа Канта в русской культуре см. блестящее исследование Алексея Круглова: Krouglov, A. Kant and Orthodox thought in Russia. Russian Studies in Philosophy 4 (2011) 10–33.

[42] Например, см.: Ойзерман, Т. Філософія Фіхте (Москва: Знание, 1962); Гайденко, П. Философия Фихте и современность (Москва: Мысль, 1979); Гайденко, П. Там же (1990).

[43] Например, см.: Лазарев, В. Шеллинг (Москва: Мысль, 1976); Гулыга, А. Шеллинг (Москва, Молодая гвардия, 1984); Лазарев, В. Философия раннего и позднего Шеллинга (Москва: Наука, 1990).

[44] Например, см.: Кушаков, Ю. Историко-философская концепция Л. Фейербаха (Київ: Вища школа, 1981).

[45] Панченко А. Отдел философии в структуре ИНИОН РАН: 28 лет. Теория и практика общественно-научной информации №15 (2000) 119–128, с. 122–123.

[46] См.: Клевченя, А. Философские идеи Канта в Белоруссии. Вестник Белорусского государственного университета 4 (1981) 25–28; Михайлов, А. Современная философская герменевтика (Минск: Университетское изд-во, 1984); Грудницкий, Г. Проблема активности субъекта познания в немецкой философии во второй половине 18 века (автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата наук) (Минск, БГУ, 1986); Семенов, Н. Понятие логического у Канта. Веснік Беларускага дзяржаўнага універсітэта імя У. І. Леніна 1 (1989) 26–29.

[47] Больше об этом см.: Румянцева, Т. И. Кант и его наследие в белорусской философии советского и постсоветского периодов. Кантовский сборник 3 (2021) 127–149.

[48] Например, см.: Степин, В. Специфика научного познания (Минск: АН БССР, 1983); Стёпин, И., Фролов, В., Лекторский, И. Научные революции в динамике культуры (Минск: изд-во «Университетское», 1987). Впоследствии Степин переехал в Москву, где возглавил Институт философии.

[49] Это отделение Общества было открыто в Минске в 1973 году.

[50] Теперь это — Институте философии РАН (тут и далее для краткости московский Институт философии буду называть ИФРАН).

[51] Подробнее о состоянии философских исследовательских и образовательных центров в позднем СССР см.: Огурцов А. Подавление философии. Общественные науки № 3 (1989) 161–184; Blakeley J. Soviet philosophy. Berlin: Springer, 2012.

[52] См.: Мотрошилова, Н., Татаренко, Н. Антиномии в развитии философии советского периода. Историко-философский ежегодник 10 (2018) 342–343. Ср.: Длугач, Т., Савин, А. «Кантом я интересовалась всегда». Интервью с Т. Б. Длугач. Историко-философский ежегодник 10 (2019) 290–303.

[53] См.: Константинов, Ф., Митин, М., Оруджев, З., Ойзерман, Т., Зелены, И., Копнин, П., Баженова, А. (ред.). Философия Гегеля и современность (Москва: Мысль, 1973); Ойзерман, Т. (ред). Философия Канта и современность (Москва: Мысль, 1974).

[54] Подробнее об этом см.: Корсаков С., Синеокая Ю. История классической западной философии в Институте философии РАН. Историко-философский журнал № 22 (2021) 286–338.

[55] Мотрошилова, Н. Там же (2012), с. 90.

[56] См.: Мотрошилова Н. О моем поколении. Политическая концептология № 3 (2022) 124–145, с. 140. Стоит сравнить мнение Нелли Мотрошиловой с воспоминаниями Дитера Генриха о тех же событиях: Henrich, D. Ins Denken ziehen. Eine philosophische Autobiographie. Im Gespräch mit Matthias Bormuth und Ulrich von Bülow (München: C. H. Beck, 2021), рр. 186–203. Здесь особо стоит отметить, насколько политизированными были исследования НКФ не только в СССР, но и в Западной Германии даже в 1970-1980-х годах.

[57] Например, см.: Zelený, J. O logicke strukture Marxova Kapitalu (Praha: NCSAV, 1962); Гулиан, К. Метод и система Гегеля (Москва: Политиздат, 1962); Buhr, M. Größe und Grenzen der Philosophie Immanuel Kants (Berlin, 1975); Gulian, C. I. Marxism și structuralism (Buchurest: Editura Politică, 1976); Бур, М., Иррлиц, Г. Притязание разума. Из истории немецкой классической философии и литературы (Москва: Прогресс, 1978); Zelený, J. The logic of Marx (Oxford: Blackwell, 1980); Бур, М. Величие и ограниченность философии Иммануила Канта. Вопросы философии 12 (1981) 103–108. Примером совместной работы советских и центральноевропейских философов может служить книга: Гусейнов, А., Иррлитц, Г. Краткая история этики (Москва: Мысль, 1987).

[58] Теперь это Институт философии НАНУ (тут и далее — ИФ НАНУ).

[59] См.: Йолон, П. «Київська філософська школа» як явище. Філософська думка 3 (2015) 77–89.

[60] Об этом см: Терлецкий, Дослідження, с. 40. Про контекст, в котором Копнин запускал свой философский проект см.: Шинкарук, В. Філософія і культура. В: В. Шинкарук, Вибрані твори, у 3 т. T. 3. Ч. 1. (Київ: Український центр духовної культури, 2004), 81–96.

[61] Среди наиболее заметных публикаций по НКФ того периода следует упомянуть: Шинкарук, В. Теория познания, логика и диалектика И. Канта: И. Кант как родоначальник немецкой классической философии (Київ: Наукова думка, 1974); Булатов, М. Ленинский анализ немецкой классической философии (Київ: Наукова думка, 1975); Булатов, М., Табачковский, В., Яценко, А. (ред.). Критические очерки по философии Канта (Київ: Наукова думка, 1975); Бычко, И. В лабиринтах свободы (Москва: Наука, 1976); Трубенко, А. Кант о соотнесении философии и науки. Проблемы философии 45 (1978) 101–109; Кушаков, Ю. Там жe (1981); Булатов, М., Табачковский, В. (ред.). Очерки по философии Фейербаха (Київ: Наукова думка, 1988); Лой, А. Сознание как предмет теории познания (Київ: Вища школа, 1988).

[62] Терлецький, В. Там само (2021), с. 49.

[63] Сведения об этом я получил в переписке с С. Йосипенко. Однако эти данные в целом совпадают с информацией и в опубликованных источниках; об этом см.: Грабовський, С. Відродження української філософії в УРСР (1960–1980 рр.). В: С. Грабовський, Tertium non datur: проблема культурної ідентичності в літературно-філософському дискурсі XIX–XXІ ст. (Київ: Український центр духовної культури, 2014), сс. 326–365.

[64] Мотрошилова, Н., Татаренко, Н. Там же (2018); Bachmetjevas, V. Philosophy in Lithuania after 1989. In: М. Minakov (ed.), Philosophy Unchained. The fate of philosophy after the fall of the USSR (Stuttgart: ibidem Verlag, 2022), рр. 153–174; Kūle, M. One hundred years of phenomenoogy in Latvia: 1920–2020. Horizon 1 (2021) 15–44.

[65] Табачковський, В. У пошуках невтраченого часу: нариси про творчу спадщину українських філософів-шістдесятників (Київ: Парапан, 2002). Ср.: Грабовський, С. Там само, сс. 355–358; Причепій, Є., Анучіна, В., Горобенко, Я., Дзюба, Я. Феноменологія знаків долі. Частина ІІ. Sententiae 3 (2022) 165–185.

[66] См.: Козловський, В., Давіденко, І., Круглик, К., Попіль, Д. Геґель і українська філософія 70–80-х років. Частина ІІІ. Ґегель і проблематика радянського марксизму. Sententiae 2 (2021) 115–160; Лой, А., Давіденко, І., Круглик, К., Попіль, Д. Розум за «залізною завісою». Українська філософія пізнього СРСР та світова наука. Sententiae 2 (2021) 161–183.

[67] Лой и др., Розум за «залізною завісою», указ. соч., с. 165.

[68] Эти переводы достойны отдельного исследования. В рамках этого эссе я укажу переводы лишь книг двух советских историков философии. Книги А. Гулыги о Канте и Шеллинге перевели на немецкий, издав их во Франкфурте-на-Майне в 1981 и 1982 годах. Книга «В лабиринтах свободы» И. Бычко была переведена на испанский и вышла в Мехико в 1979 году.

[69] Об эволюции этих концепций см.: Minakov, M. Transition of «Transition». In: О. Kushnir, О. Pankieiev (eds.), Meandering in transition. Thirty years of reforms and identity-building in post-communist Europe (Lanham: Rowman & Littlefield, 2021), 25–41.

[70] О природе этих концепций, например, см.: Rey, M.-P. Gorbachev’s New Thinking and Europe. In: F. Bozo, M.-P. Rey, N. P. Ludlow, L. Nuti (eds.), Europe and the end of the cold war: A reappraisal (London: Routledge, 2012), 37–49.

[71] Эта свобода и незначительность философии, по крайней мере в европейской части постсоветского региона, продолжалась до середины 2010-х годов, когда иллиберальный поворот, автократизация и войны в Восточной Европе восстановили интерес государства к идеологической монополии. Но в странах Средней Азии контроль за философским процессом был установлен гораздо раньше — уже в 1990-х. Об этом можно судить, например, по узбекистанскому кейсу, описанному Евгением Абдуллаевым: Abdullaev, Y. Philosophy in post-Soviet Uzbekistan. In: M. Minakov (ed.), Philosophy unchained. Developments in post-Soviet philosophical thought (Stuttgart: ibidem Verlag, 2023), 232–242.

[72] Подробнее об этих процессах в Беларуси, России и Украине, соответственно, см.: Kiryukhin, D. The philosophical process in post-Soviet Ukraine. In: М. Minakov (ed.), Philosophy Unchained. Developments in post-Soviet philosophical thought (Stuttgart: Verlag, 2023), 283–322; Maiatsky, M. Contemporary philosophy in Russia. In: М. Minakov (ed.), Philosophy Unchained. Developments in post-Soviet philosophical thought (Stuttgart: Verlag, 2023), 211–282; Shchyttsova, T. Philosophy as a realistic utopia. A personal view on the emancipation of philosophy in the post-Soviet Belarus. In: М. Minakov (ed.), Philosophy Unchained. Developments in post-Soviet philosophical thought (Stuttgart: Verlag, 2023), 75–100.

[73] Об этом см.: Ойзерман, Т. Философия как история философии (Москва: Алетейя, 1999); Горський, В. Структура простору історико-філософського дослідження. Наукові Записки НаУКМА 37 (2005) 3–8; Лекторский, В., Соколов, В., Ойзерман, Т., Зотов, А., Кирабаев, Н., Майоров, Г., Жучков, В. Философия как история философии (Круглый стол в связи с книгой В. В. Соколова «Историческое введение в философию»). Вопросы философии 3 (2006) 3–35. Больше об этой тенденции см.: Van der Zweerde, E. Soviet Theory of the History of Philosophy as Capstone of Soviet Philosophical Culture. Rivista di storia della filosofia 2 (2018) 357–371; Maiatsky, M. Ibid., pp. 242–245.

[74] Например, см.: Длугач, Т. Там же (1990); Бурханов, Р. Трансцендентальная антропология И. Канта и Ф. В. И. Шеллинга (Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 1998); Мінаков, М. Вчення Канта про віру розуму (Киев: ПАРАПАН, 2001); Грядовой, Д. История философии. Европейское просвещение. Иммануил Кант. Т. 3. (Москва: Литрес, 2022).

[75] Например, см.: Гайденко, П. Там же (1990); Быкова, М. Фихте: спор об атеизме и его философская связность. Историко-философский ежегодник 29 (2014) 56–82; Абашнік, В. Фіхте Йоганн Готтліб. В: С. Максимов (ред.), Велика українська юридична енциклопедія. Т. 2. (Харків: Право, 2017), 1009–1013.

[76] Об этой тенденции см.: Румянцева, Т. Немецкая трансцендентально-критическая философия (середина XVIII — первая треть XIX века) (Минск: БГУ, 2008); Быкова, М. О философском проекте немецкого идеализма. Историко-философский ежегодник 11 (2012) 242–267; Золотухин, В. Существовал ли немецкий идеализм? Философские науки 5 (2015) 80–93.

[77] По этому вопросу см.: Румянцева, Т. И. Там же (2021), сс. 141–144.

[78] Об этом см.: Лазаревич, А. Філософія у Білорусі на зламі ХХ–ХХІ сторіч. Філософська думка 1 (2013) 15–25.

[79] См.: Баркоўский, П. (ред.). Уводзіны ў філасофію. Нарысы. Тэксты (Мінск. Выдавец Зміцер Колас, 2019).

[80] Например, см.: Бобко, А. Проблема тождества противоположностей в философии Гегеля (Диссертация на соискание учен. степ. канд. филос. наук) (Минск: БГУ, 1994); Шуман, А. Трансцендентальная философия (Минск: Экономпресс, 2002); Адамянц, А. Заметки об онтологической этике Канта (Шелер vs. Кант). Topos 3 (2006) 76–94; Грудницкий, Р. Нямецкая асвета И. Канта (Наваполацк: БПУ, 2006); Филиппович, А. Проблема языка в работах Гегеля и Витгенштейна: Сравнительный анализ (Дисссертация на соискание учен. степ. канд. филос. наук) (Минск: БГУ, 2000); Румянцева, Т. Там же (2008); Ляхович, В. Немецкая классическая философия во второй половине XVIII – начале XIX века (Минск: ЧИУП, 2009); Дудчик, А. Политическая философия Гегеля как теоретическое основание критического осмысления процессов глобализации (Aвтореферат диссертации на соискание учен. степ. канд. филос. наук) (Минск: БГУ, 2010); Бархатков, А. Развитие трансцендентальной философии И. Канта в творчестве С. Маймона (Докторская диссертация) (Минск, БГУ, 2015); Познякова, О. Философия истории И. Канта: Антропологические и социально-политические аспекты (Минск: РИВШ, 2015); Румянцева, Т. Философия Гегеля (Минск: БГУ, 2014); Румянцева, Т. Немецкий идеализм (Минск: Высшая школа, 2015); Бархатков, А. Этические воззрения Соломона Маймона. Труды БГТУ. Серия 6: История, философия 1 (2022) 142–145.

[81] См.: Румянцева, Т. И. Там же (2021), 127–149.

[82] Об этом см.: Дудчик, А. Трансфер западноевропейского философского знания в Беларуси в 1920-е гг. (на примере курсов диалектического материализма). Философия и социальные науки 1 (2015) 31–35; Бабкоў, І., Евароўскі, В., Дарашэвіч, Э., Конан, У., Дуброўскі, У., Цукерман, А., Куль-Сяльверстава, С., Раманчанка, Я. Гісторыя філасофскай і грамадска-палітычнай думкі Беларусі у 6 тамах. Т. 4. (Мінск: БГУ, 2017); Бабкоў, І. Памежжа эпох, скрыжаванне культур, складка цывілізацый: інтэлектуальная культура эпохі Асветніцтва і рамантызму. Философские исследования 4 (2018) 105–120; Дудчик, А. Трансфер европейских идей как фактор динамики белорусской философской мысли в «долгом XIX веке». «Долгий XIX век» в истории Беларуси и Восточной Европы: исследования по Новой и Новейшей истории 2 (2018) 121–126; Лягчылiн, А., Дудчык, А., Кунцэвіч, Я. Трансфер філасофскіх ідэй у культуры Беларусі. «Доўгае XIX стагоддзе»: персаналіі, тэксты, інтэлектуальныя цэнтры. В: А. Лягчылiн, А. Дудчык (ред.), Анталогiя фiласофскай думкi Беларусi у 3 тамах. Т. 2, часть 1 (Мiнск: БДУ, 2021), 5–14.

[83] Европейский гуманитарный университет (ЕГУ) в 2004 году был вынужден эмигрировать за границу из-за давления со стороны режима Лукашенко. С 2005 года этот университет функционирует в Вильнюсе, Литва, оставаясь, по сути, белорусским учебным заведением. ЕГУ был основан Анатолием Михайловым, который, среди прочего, изучал кантовскую философию и идеи немецкого Контрпросвещения.

[84] Например, смотри критические работы Ольги Шпараги и Андрея Лаврухина: Шпарага, О. Современная белорусская философия. Между «высшей научно-теоретической формой» и «пространством свободы». Топос 1 (2012) 137–147; Лаврухин, А. Конъюнктурная апология белорусской институциональной философии. Топос 1 (2012) 148–166.

[85] Подробнее об этом см.: Браточкин, А. (и др.). После советского марксизма: история, философия, социология и психоанализ в национальных контекстах (Беларусь, Украина) (Вильнюс: ЕГУ, 2013), с. 17 и дальше; Малыхина, Г., Габрусь, И., Кутузова, Н., Миськевич, В. История философской мысли Беларуси (Минск: Вышэйшая школа, 2014), сс. 165–166.

[86] Сюда входят, например, издания таких работ Фихте: «Сочинения в двух томах» (Санкт-Петербург: Мифрил, 1993; переиздание перевода начала ХХ века), «Факты сознания» (Москва: АСТ, 2000; переиздание перевода начала ХХ века), «Наукоучение 1801 года» (Москва: Логос, Прогресс, 2000; переиздание перевода Б. Яковенко начала ХХ века), «Речи к немецкой нации» (Санкт-Петербург: Наука, 2009; новый перевод А. Иваненко), «Замкнутое торговое государство» (Москва: Юрайт, 2010; критическое переиздание перевода Э. Эссена начала ХХ века) и «Философские произведения» (Москва: Академический проект, 2013; переработанное издание переводов начала ХХ века).

[87] Сюда входят, например, издания таких гегелевских работ: «Лекции по истории философии. В трех книгах» (Санкт-Петербург: Наука, 2006–13; переработанный перевод советского периода), «Лекции по эстетике. В 2-х томах» (Санкт-Петербург: Наука, 2018; критическое переиздание перевода Б. Столпнера начала ХХ века), «Введения в историю философии» (Москва: Эксмо, 2019; критическое переиздание перевода начала ХХ века) и «Науки логики. В 2 томах» (Москва: Эксмо-Пресс, 2020; критическое переиздание перевода Б. Столпнера начала ХХ века).

[88] Сюда входят, например, издания таких работ Шеллинга: «Лекции о методе университетского образования» (Санкт-Петербург: Мiръ: перевод И. Фокина), «Философия мифологии. В 2-х томах» (Санкт-Петербург: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2013; перевод В. Линейкина и др.), «Изложение моей системы» (Санкт-Петербург: Наука, 2014; перевод А. Иваненко), «Позитивная философия. В трех томах» (Санкт-Петербург: Свое издательство, 2015; перевод В. Линейкина и др.), «Философия искусства» (Москва: РИПОЛ, 2020; критическое переиздание перевода П. Попова начала ХХ века).

[89] Кант, И.; Мотрошилова, Н., Тушлинг, Б. (ред.). Труды на русском и немецком языках в 5 томах (Москва: Канон+, 1994–2018).

[90] Первое постсоветское собрание сочинений Канта в Росси вышло в 1994 году под редакцией Арсения Гулыги: Кант, И.; Гулыга, А. (ред.). Собрание сочинений в 8-ми томах (Москва: Чоро, 1994).

[91] На сайте Кантовского общества России представлен далеко не самый полный список книг и статей, изданных в РФ о Канте после 1995 года (https://kant-online.ru/o-kante/bibliografiya/literatura-o-kante-izdannaya-v-rossii-s-1995-g/), но даже в этот список входит более 720 наименований.

[92] См.: Корсаков, С., Синеокая, Ю. Там же, сс. 309–316.

[93] Среди последних исследований можно назвать следующие: Степин, В., Мотрошилова, Н. (ред). Иммануил Кант: наследие и проект (Москва: Канон+, 2007); Аронсон, Д. Кант: трансцендентальное обоснование принципов права (докторская диссертация) (Москва, ИФ РАН, 2015); Длугач, Т. Две концепции конструктивизма XVIII века (Кант, Фихте). Философский журнал 1 (2016) 120–133; Жаворонков, А. Социальные аспекты антропологии Канта и их влияние на социологию ХХ века: проблемы и примеры. Вопросы философии 12 (2019) 187–197.

[94] Например, см.: Быкова, M. Гегелевское понимание мышления. Москва: Наука, 1990; Быкова, М. Мистерия логики и тайна субъективности. О замысле феноменологии и логики у Гегеля. Москва: Наука, 1996; Татаренко, Н. Философия духа Гегеля в современном прочтении (размышление над книгой «Hegel’s Philosophy of Spirit: A Critical Guide»). Вопросы философии 12 (2020) 187–197.

[95] Например: Быкова, М. Фихте, указ. соч.

[96] Например: Кричевский, А. Образ абсолюта в философии Гегеля и позднего Шеллинга (Москва: ИФ РАН, 2009); Кричевский, А. Сила неверия: Метафизика за «Пределами онтологии» (Москва: Директмедиа, 2016).

[97] Тут и ниже (в сносках 96–99) указываются имена исследователей, чтобы продемонстрировать тематическое и географическое разнообразие НКФ-штудий в постсоветской России. См.: Круглов, А. Был ли у И. Канта трансцендентальный субъект? Историко-философский ежегодник 1 (2005) 279–295; Жучков, В. Системообразующая роль вещи в себе в философии Канта. Кантовский сборник 2 (2009) 16–20; Чалый, В. Порядок и революция в политической философии Канта. Философия. Журнал высшей школы экономики 1 (2017) 40–60; Судаков, А. Этико-теология без постулатов: К предыстории философской теологии Канта. Вестник РУДН. Серия: Философия 4 (2020) 637–656.

[98] См.: Шевченко, И. Предмет и метод философии в наукоучении И. Г. Фихте. Вестник Ленинградского государственного университета им. А. С. Пушкина 1 (2013) 214–215; Корнилаев, Л. Образ философии Фихте в немецком неокантианстве. Кантовский сборник 4 (2022) 76–93.

[99] См.: Муравьев, А. Философия и опыт. Известия Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена 4 (2004) 16–27; Наумова, Е. Проблема негативности в философии Гегеля. Вестник Санкт-Петербургского университета. Политология. Международные отношения 1 (2011) 34–38; Коротких, В. Проблема методологических оснований психологии в «Феноменологии духа» Гегеля. Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология 44 (2018) 122–130.

[100] См.: Резвых, П. Ранний Шеллинг и Кант: поиски безусловного. Историко-философский ежегодник 1 (2004) 250–278; Паткуль, А. Философия как система свободы в идеал-реализме Шеллинга. Вестник Санкт-Петербургского университета 2 (2009) 63–75; Сычева, С. Ф. Шеллинг и Вячеслав Иванов: «Философия искусства» и символизм. Вестник Томского государственного университета 361 (2012) 58–61.

[101] См. размышления об этих отдельных конференциях в: Иммануил Кант: начало и проект, цит. соч.; Брюшинкин, В. (ред.). Кант между Западом и Востоком (Калининград: РГУ им. И. Канта, 2005).

[102] Тут стоит отметить попытку создания Фихтевского общества в России усилиями Аркадия Лукьянова (Башкирский университет, Уфа). Хотя инициатива и не стала долговременным проектом, исследования фихтевской философии и публикации А. Лукьянова имеют важное значение на современные российские исследования НКФ. См.: Лукьянов, А. Идея трансцендентальной субъективности в немецкой классической и русской философии. Мысль и жизнь: К 100-летию со дня рождения А. Ф. Лосева (Уфа: БашГУ, 1993), 92–117; Лукьянов, А. Особенности развития трансцендентальной философии в России. Философии Фихте в России (Оренбург, 1996), 122–141; Лукьянов, А. Иоганн Готлиб Фихте: жизнь, сочинения и учение (Уфа: РИЦ БашГУ, 2013).

[103] Сайт и архив журнала доступны по адресу https://kant-online.ru/category/kantovskij-sbornik/.

[104] Ойзерман, Т. Кант и Гегель (опыт сравнительного исследования) (Москва: Канон+, 2008), сс. 26–27.

[105] Holborn, H. The Science of History. In: J. R. Strayer (ed.), The Interpretation of History (Princeton: Princeton University Press, 1943), 48–61, р. 59.

[106] Стоит добавить, что иллиберальный, радикально-консервативный поворот в России все же связан не столько с правым гегельянством сколько со специфичным хайдеггерианством. Впрочем, те же связи обнаруживаются и в философско-идеологических процессах Беларуси, Литвы и Украины.

[107] Муравьев, А. Там же (2021), cc. 156–166.

[108] Например, см.: Быкова, М. Загадка логики и тайна субъективности (Москва: Наука, 1996); Кричевский, А. Абсолютный дух в форме класса (Москва: ИФ РАН, 2011).

[109] Публикации таких ученых включают, например: Масленников, Д. Природа логического в философии абсолютного идеализма (Санкт-Петербург: СПбГУ, 2011); Муравьев, А. Философия и опыт (Санкт-Петербург: СПбГУ, 2015).

[110] Например, это видно по лекциям Евгения Линькова в 1990–2000-х, изданных в: Линьков, Е. Лекции разных лет по философии. Т. 1–3. (Санкт-Петербург: Умозрение, 2017–2022).

[111] См.: Сумин, О. Гегель как судьба России (Санкт-Петербург: Глагол, 2005); Ломоносов, А. «Возвращение к себе». Опыт трансцендентальной философии истории (Санкт-Петербург: Изд. СПб университета, 2007); Макаров, В. Философия самоорганизации (Москва: Либроком, 2009); Фокин, И. Philosophus Teutonicus. Якоб Бёме: возвещение и путь немецкого идеализма (Санкт-Петербург: Изд. Политехнического университета 2014); див. також переклад А. Пестова шеллінґівської «Філософії одкровення» (2020).

[112] Подробнее об этом см.: Круглов, А. Там же (2021), с. 64.

[113] См.: Гулыга, А. Там же (1986), сс. 302–304.

[114] Гулыга, А. Немецкая классическая философия (Москва: Рольф, 2001), сс. 364–366.

[115] Быкова, М. (2012). Там же, с. 242.

[116] Там же, с. 266.

[117] Резвых, П. Фантом «немецкой классики». В: И. Савельева, А. Полетаев (ред.), Классика и классики в социальном и гуманитарном знании (Москва: НЛО, 2009), 419–434.

[118] Там же, сс. 432–433.

[119] Там же, с. 425.

[120] Там же, сс. 427–428.

[121] См.: Круглов, А. Тетенс, Кант и дискуссия о метафизике в Германии во второй половине XVIII века (Москва: Феноменология – Герменевтика, 2008); Криштоп, Л. Мораль и религия в философии немецкого Просвещения (Москва: Канон+, 2020).

[122] Например, см.: Иванова, А. (ред.). Курс лекций по философии. Немецкая классическая философия (Москва: ИПК МИТХТ, 2010); Беляев, Д. Немецкая классическая философия: учебное пособие (Липецк: ЛГПУ им. П. П. Семенова-Тян-Шанского, 2020).

[123] См.: Калинников, Л. Иммануил Кант в русской поэзии (Москва: Канон+, 2008); Резвых, П. Шеллинг в диалоге с российскими интеллектуалами. Новое литературное обозрение 3 (2008) 141–185; Круглов, А. Философия Канта в России в конце XVIII – первой половине XIX веков (Москва: Канон+, 2009); Резвых, П. Образы немецкого идеализма в рукописи Андрея Белого Истории становления самосознающей души. Russian Literature 1–2 (2011) 255–272; Мелих, Ю. Иррациональное расширение философии И. Канта в России (Санкт-Петербург: Алетейя, 2014); Нижников, С. Творчество Иммануила Канта в диалоге культур России и Запада (Москва: РОССПЭН, 2015); Павлюченков, Н. (). Богословие всеединства: от Ф. В. Й. Шеллинга к священнику П. А. Флоренскому (Москва: Издательство Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, 2023). Отдельно следует выделить серию книг издательства Русского христианского гуманитарного института «Pro et Contra», куда вошли сборники работ, показывающих рецепцию идей трех немецких классиков философии в России — Шеллинга, Канта и Гегеля: Пустарнаков, В. (сост.). Шеллинг: pro et contra (Санкт-Петербург: РХГА, 2001); Абрамов, А., Жучков, В. (сост.). Кант: pro et contra – Рецепция идей немецкого философа и их влияние на развитие русской философской традиции (Санкт-Петербург: РХГА, 2012); Евлампиев, А. (сост.). Гегель: pro et contra (Санкт-Петербург: РХГА, 2023).

[124] Подробнее об этих процессах см.: Минаков, М. Трансформации философского образования в Украине в конце XX в. (1986–1995 гг.). Форум нового восточноевропейского наследия и культуры 2 (2014) 394–405.

[125] Kiryukhin, D. Ibid., рр. 286–287.

[126] Исключением были два текста Канта: «Пролегомени до кожної майбутньої метафізики, яка може постати як наука» (перевод Ивана Мирчука, 1930) и «Відповідь на питання: що таке просвітництво?» (перевод Магдалены Ласло-Куцюк, 1989).

[127] Kiryukhin, D. Ibid., р. 289; Йосипенко, С. Історія філософії та проблема внутрішньої тяглости національної філософії. Україна Модерна 26 (2019) 31–49.

[128] По этому вопросу см.: Іващенко, І., Терлецький, В. Значливість перекладу для філософської освіти. Філософія освіти – Philosophy of Education 1 (2020) 211–229.

[129] См.: Геґель, Ґ. В. Ф. Основи філософії права, або природне право і державознавство (Київ: Універс, 2000); Кант, І. Критика чистого розуму (Київ: Юніверс, 2000); Геґель, Ґ. В. Ф. Феноменологія духу (Київ: Основи, 2004); Кант, І. Критика практичного розуму (Київ: Юніверс, 2004); Кант, І. Рефлексії до критики чистого розуму (Київ: Юніверс, 2004); Кант, І. Пролегомени до кожної майбутньої метафізики, яка може постати як наука (Київ: ППС-2002, 2005); Кант, І. Критика сили судження (Київ: Темпора, 2022).

[130] Шинкарук, В. Філософія і культура. Філософська і соціологічна думка 9–10 (1995) 220–235, с. 221; Табачковський, В. Там само (2002), с. 9.

[131] См.: Поліщук, Н. Ідеї філософської антропології І. Канта в контексті гуманізації сучасного суспільства. Проблеми философії 90 (1991) 27–33; Лой, А. Проблема кантівської антропології в контексті «метафізичного дослідження». Кантівські студії 1 (1999) 186–200; Шинкарук, В. Вибрані твори: у 3 т. (Київ: Український Центр духовної культури, 2003–2004); Булатов, М. Немецкая классическая философия, в 2 ч. (Киев: Стилос, 2003–2004); Кушаков, Ю. Нариси з історії німецької філософії Нового часу (Київ: Центр навчальної літератури, 2006).

[132] См.: Баумейстер, А. Трансцендентальний ідеал як несуперечливе мислення. Кантівські студії 1 (1999) 104–118; Терлецький, В. «Пролегомени» І. Канта: Трансцендентальная філософія in statu nascendi. В: І. Кант, Пролегомени до кожної майбутньої метафізики, яка може постати, як наука (Київ: ППС-2002, 2005) I–LIV; Джулай, Ю. Бубнер і трансцендентальний аргумент І. Канта. Філософська думка 1 (2009) 97–105; Кірюхін, Д. Вступ до філософії релігії Геґеля: філософія як спекулятивна теологія: монографія (Київ: Парапан, 2009); Мінаков, М. Там само; Іващенко, І. Значення другого циклу доповідей «Учення про науку» 1804 року для теоретичної філософії Й. Ґ. Фіхте. Sententiae 1 (2011) 208–214; Abaschnik, V. Patriot oder Nationalist? Rezeption von Fichtes Reden. In: H. Arnt (Hrsgb.) Wissen, Freiheit, Geschichte. Vol. IV (Den Hagen: Brill, 2013) 231–247; Прокопов, Д. Німецька філософія Нового часу (Київ: КНУ, 2013); Козловський, В. Кантова антропологія: джерела, констеляції, моделі (Київ: Видавничий дім «Києво-Могилянська академія», 2014); Циба, В. Кантове поняття правила і проблема мови. Філософська думка 2 (2015) 50–66; Федорченко, Ю. Структура доказу трансцендентальної дедукції категорій. Філософська думка 2 (2015) 39–49; Терлецький, В. Кантова теорія генія: деякі питання джерельної реконструкції. Sententiae 1 (2020) 29–53.

[133] Булатов, М. Німецка класична філософія. Філософський энциклопедичний словник (Київ: Абрис, 2002), 426–428; Булатов, М. Немецкая классическая философия. Часть 1 (Кант, Фихте, Шеллинг) (Киев: Стилос, 2003); Булатов, М. Немецкая классическая философия. Часть 2 (Гегель и Фейербах) (Киев: Стилос, 2006).

[134] Булатов, М. Там само (2002), с. 428.

[135] Булатов, М. Там же (2006), с. 4.

[136] Панафідіна, О. Проблема термінологізації німецької філософії кінця ХVІІІ – початку ХІХ ст.: радянська версія. Актуальні проблеми духовності 17 (2016) 16–35.

[137] Прокопенко, В. Немецкий идеализм или немецкая классическая философия? Німецький ідеалізм: Німеччина – Україна. До 260-річчя з дня народження Йоганна Баптиста Шада. Матеріали міжнародної наукової конференції, 18–19 жовтня 2018 р. (Харків: ХНУ імені В. Н. Каразіна, 2018), 147–152.

[138] Соснина, Ю. Немецкая «классическая» философия: идеологический подтекст. Німецький ідеалізм: Німеччина – Україна. До 260-річчя з дня народження Йоганна Баптиста Шада. Матеріали міжнародної наукової конференції, 18–19 жовтня 2018 р. (Харків: ХНУ імені В. Н. Каразіна, 2018), 153–156.

[139] Например, см.: Abašnik, V. Kant und der deutsche Idealismus in der Ukraine im ersten Drittel des 19. Jahrhunderts: Schwerpunkt: Johann Baptist Schad (1758–1834) (Diss.) (Berlin, 2002); Козловський, В. Інтерпретація Петром Лінницьким кантівської ідеї про інтелігібельну та емпіричну природу людини. Наукові записки НаУКМА 76 (2008) 43–48; Терлецький, В. Український погляд на Кантову антропологію. Філософська думка 2 (2015) 67–71; Козловський, В. Декілька спостережень щодо кантознавчих студій Івана Четверикова: європейський контекст. Наукові записки НаУКМА 192 (2018) 39–43; Козловський, В., Давіденко, І., Круглик, К., Попіль, Д. Геґель і українська філософія 70–80-х років. Sententiae 2 (2020) 241–250; Савченко І. Ідеї кантівської філософії в рецепції української думки (В дослідженнях П. Копніна, В. Шинкарука, М. Булатова, А. Савченко) 80-х рр. Гілея: науковий вісник 2 (2019) 123–126; Терлецький, В. Дослідження філософії Канта у незалежній Україні (1991–2021). The Ideology and Politics Journal 1 (2022) 327–343.

[140] Например, см.: Abaschnik, V. Іbid. (2013).

[141] Например, см.: Абашнік, В. Філософська спадщина Ґ. В. Ф. Геґеля: Український вимір. XVI Харківські студентські філософські читання: до 250 річниці з дня народження Ґеорґа Вільгельма Фрідріха Геґеля. Матеріали міжнародної наукової конференції (Харків: ХНУ імені В. Н. Каразіна, 2020), 5–9; Козловський, В., Гомілко, О., Кірюхін, Д., Терлецький, В., Джулай, Ю. Геґель у сучасному українському філософському дискурсі. Філософська думка 2 (2021) 81–98.

[142] Например, см.: Сарапін, О. Духовно-академічна філософія: продовження східної традиції чи рецепція німецького ідеалізму. Спадщина Памфіла Юркевича: світовий і вітчизняний контекст (Київ: Національний університет «Києво-Могилянська академія», 1995), 279–283; Абашнік, В. Норми та цінності у взаєморозумінні між Східною та Західною Європою: міжнародний досвід. Наукові записки Харківського економіко-правового університету 1 (2006) 121–124; Мінаков, М. Мислення в лабетах традицій: пошуки ідентичності в українському філософському процесі. Українознавство 2 (2007) 58–63; Прокопов, Д. Проблемы историко-философской реконструкции рецепции идей Немецкого Просвещения в украинской философии XVII–XVIII cт. Вісник Київського національного університету ім. Тараса Шевченка. Філософія. Політологія 105 (2011) 98–100.

[143] Кантовское общество Украины возглавляли Анатолий Лой (1998–2013), Михаил Минаков (2013–2018) и Виталий Терлецкий (с 2018 года).

[144] Подробнее о миссии и деятельности КОУ см.: Мінаков, М. Відповідальність за відкритість: місія Кантівського товариства в Україні. Філософська думка 6 (2008) 3–13; Терлецький, В. Там само (2021), сс. 332–333.

[145] О философской позиции Босенко, прежде всего, см.: Босенко, В. До питання про діалектику взаємовідношення вибуху і стрибка в процесі руху (Київ: Видавництво Київського Університету, 1961); Босенко, В. Актуальные проблемы диалектического материализма (Киев: КГУ, 1983). О его взглядах в постсоветский период см.: Босенко, В. Всеобщая теория развития (Киев: Логос, 2001); Босенко, В. Диалектика мстит за пренебрежение к ней (Киев: Мироновская типография, 2010). О Босенко и «босенкианстве» см.: Босенко, А. Время страстей любительских: Напрасная книга (Киев: А+С, 2005); Возняк, В. Валерій Босенко як феномен української філософії. Українська філософська думка у контексті європейської філософії: матеріали науково-практичної конференції (19–20 травня 2011 р.) (Івано-Франківськ: Софія-форте, 2011), 175–176; Додонова, В. Про діалектичну діалектику Валерія Олексійовича Босенка. Філософи Донбасу (Донецьк: Мидгарт, 2013), 142–160.

[146] Об этом см.: Моисеенко, Я. Хайдеггерианство в современной политической философии. Культура, личность, общество в современном мире: методология, опыт эмпирического исследования 1 (2016) 141–153; Shishov, A. Identifying the Heideggerian footprint in post-communist Russia’s radical political thought: the case of Aleksandr Dugin (PhD Dissertation) (Budapest: Central European University, 2018); Kavaliauskas, T. Thirty years in search for identity in Central Europe. In: T. Kavaliauskas (ed.), Europe thirty years after 1989 (Leiden: Brill, 2020), 27–58; Močnik, R. Regulation of the particular and its socio-political effects. Conflict, power, and the landscape of constitutionalism (Delhi: Routledge India, 2020), 182–209; Backman, J. Radical conservatism and the Heideggerian right. Frontiers in Political Science 4 (2022) 94–117.